ты в моих мыслях

Формально, конечно же, они состояли в отношениях. Таких до боли детских и неуверенных, что даже сложно поверить в то, что прошло больше полугода с момента официального обозначения их общих чувств. Симпатия — очень сильная со стороны Оливии, и до абсурда сдержанная для Еноха. А единственное, чем ограничивается их "влюблённое" поведение – это лишь очень короткие поцелуи перед сном (от них у Оливии холодок по хребту пробегает и глаза чуть ли слезами от счастья не наполняются) и постоянные прогулки по палубе или близжайшим городам, держась за руки. Ни раз и не два, девушка, дождавшись отбоя, заставляла себя не спать; лежала, рассматривала потолок или тихо напевала себе что-то под нос, когда, наконец не вскакивала с постели и на цыпочках шла к комнате, находящейся всего через две другие от её. Корабль спал и девушке нравилась эта тишина. Умиротворённая, настоящая, добрая. Почти что волшебная. И странная. В прочем, как и все тут. Давно она уже успела заметить, что "нормальное" подмечает вокруг себя намного чаще странного. Настолько, что даже начала путаться в этих понятиях. Увы, дело ни разу не доходило дальше потирания предплечий и нервного теребения ночнушки. Оливия также успела выучить его расписание: когда корабль и его обитатели засыпали, Енох брал книгу в руки и, включив только лампу над кроватью, читал около часа, а после засыпал. Это тоже их объединяло. Вот только Оливия не спала ради Еноха, а то, в свою очередь, ради ночной прохлады, тишины и чтения. Оливия по несколько минут стояла у двери, в кромешной темноте, ведь боялась взять фонарик или воспользоваться способностью. Путь к нему надолго отпечатался в её памяти. Настолько, что не то, что без какого-либо света; она могла найти дорогу к нему с закрытыми глазами. И все же, вновь разочаровываясь в себе, она разворачивалась и, словно напуганная мышка, бежала в свою маленькую комнатку со шкафами книг и сундучком с новой одеждой. Но, ведь ей и вправду было страшно: кто знает, что может быть в его комнате? Тоже книги? Тоже одежда? Его одежда? Рубашки с его запахом, элегантные брюки и несколько пар ботинок? А что ещё? (кровать?) Когда-то невероятно давно, почти сразу же после смерти Виктора, она плакала много ночей подряд, вздрагивала от каждого шороха и, кажется, начинала заболевать. Сильно похудела от страха и стресса, а и без того бледная кожа, стала ещё бледнее. Тогда она ещё слегла с температурой и мисс Перегрин носила ей в комнату бульон. Оливия не понимала что с ней происходит, ведь не чувствовала ни привычного тепла, ни какого-либо желания жить. Как будто все потерялось вместе с Виктором. Абсолютно все. Она впервые узнала про смерть. Мисс Перегрин однажды плакала рядом с ней и говорила о чем-то. Наверное, она думала, что Оливия тоже умрет. В один из тех бессчётных арктически-холодных дней, Енох пришёл к ней в комнату. Они не были тогда ни друзьями, ни даже хорошими знакомыми. Но то, что он сделал, наверное, окончательно определило её к нему отношение. Он сел рядом. Пальцы были совсем рядом с её, на этот раз лишенной привычного кожаного облачения, рукой. Быть может, он думал, что она спит, ведь Оливия не издала ни звука, с момента его прихода, хоть сердце и грозилось выскочить из грудной клетки. И именно потому он позволил себе прийти, находясь в уверенности, что она не увидит его бледным и жалким, с трясущимися руками и без цинизма в каждом жесте в сторону кого-либо. С застывшими слезами на глазах. Сидел долго, по-крайней мере, ей так показалось. Просто нестерпимо долго, а после, встав, вытащил из кармана какую-то маленькую вещь и положил рядом с ней. Как только дверь за ним закрылась, Оливия открыла глаза. Колье на простой подвеске то ли из золота, то ли из другого, более дешевого металла. И в середине узор, без сомнения напоминающий огонь. Не слишком красивый, но с неожиданно изящным переливом оранжевого, красного и жёлтых цветов, сливающихся в один невообразимый оттенок, так до боли похожий на окрас её волос. Она не знала когда и зачем он это сделал, но с того дня начала идти на поправку. И носила колье. Это казалось чем-то особенным. Вроде бирки, которую он не заставлял её надевать, но она надела. О её любви к нему и его заботе, проявляющийся не когда угодно, но в самое необходимое время. О всём, что было, или чего никогда не было. Все, что она себе придумала, а он дал ей повод для того, чтобы выдумывать и любить его безмолвно, безнадёжно. И верно. Девушка опустила ручку двери, сначала зажмуриваясь от ударившего в глаза неяркого света. Немного привыкнув, она, сквозь яркие вспышки искусственного освещения, смогла разглядеть знакомую фигуру, полулежавшую в кровати. В руках его располагалась тёмная большая книга, то ли по анатомии, то ли фантастика, которой он в последнее время увлёкся. Енох взглянул на неё: без удивления или осуждения, но с любопытством. — Что-то случилось? — Спокойно спросил он, рассматривая её худенькую фигуру с головы до ног. — Нет. Точнее, да, случилось. Мне кошмар приснился. Хотела побродить по кораблю, но... Но заметила свет в твоей комнате. — Соврала она, стыдливо смотря в пол. Оливия не знала, распознал ли Енох её вранье, или же просто не заинтересовался в подробностях. Он просто кивнул, крепче сжимая обложку книги и вновь принимаясь за чтение. Девушка не знала, как понимать этот жест, потому, невольно краснея и чувствуя, как ком в горле завязывается все туже, спросила: — Можно я посижу с тобой немного? Опять коротко кивнул, уже даже не отвлекаясь на её персону. Она не часто заходила в его комнату, но всегда в ней было чуть прохладно. Но сегодня же здесь было просто невероятно холодно. Хотелось сжаться в комочек и согревать себя или лечь рядом с ним под одно одеяло, которое ему заменяло покрывало. Они ведь даже никогда не лежали вместе. Но, тем не менее, Оливия все равно хотела этого. Его тепла, скрытого за холодом и сквозняком. Именно потому она, вместо того, чтобы сесть, прикоснулась к его плечу, чем вызвала сиюминутную реакцию: он резко обернулся, смотря с беззвучным вопросом. Оливия кивнула в сторону, тем самым прося подвинуться с середины постели, и Енох тут же освободил ей место. Девушка легла под приподнятое им покрывало, упирая взгляд в нарисованный в книге скелет мифического животного с широкими, длинными крыльями, и неуклюжим маленьким туловищем. Вполне возможно, что, обрасти это животное кожей и перьями, обзаведясь когтями и огромным клювом, оно бы и выглядело устрашающе, но не сейчас. Сейчас это был хорошо нарисованный, но жалкий скелет, волшебный обладатель которого умер (а может, и не жил никогда) много сотен лет назад. Она положила голову на соединенные ладони и разглядывала рисунки скелетов и мифических существ, в то время как Енох быстро пробегал глазами по тексту и лишь мельком рассматривал иллюстрации. Оливия наслаждалась тишиной и теплом, возникшем между ними. Еноха это самое тепло одновременно душило, и согревало. Было немного неуютно в её компании и, по-правде говоря, хотелось спать, но теперь следовало дождаться момента, когда Оливия начнёт клевать носом, чтобы отправить обратно в свою комнату. Ведь вряд ли мисс Перегрин погладит их обоих по головке, найдя уснувшими за долгим чтением в его постели. Так продолжалось достаточно долгое время, но, перелистнув ещё одну страницу, их вниманию открылся раздел о русалках и в самой середине находился рисунок обнаженной девушки с короткими волосами и раскинутыми в разные стороны руками. Вместо ног был длинный толстый хвост с несколькими жабрами и переливающимися золотыми чешуйками. Обнаженная грудь, почти такая же, какая была и у Оливии. Осознав это, девушка почему-то отреагировала неоднозначно, не решаясь отрывать взгляд от прекрасной картинки. Енох быстро заморгал, рассматривая рисунок. Во многих книгах по анатомии он видел обнаженных девушек, но близость одной из них прямо сейчас заставляла непроизвольно нервничать. Зрачки шевелились из стороны в сторону, но на этот раз возвращались они сначала к Оливии, а после к русалке. Облизнув пересохшие губы, он хотел было перелистнуть страницу, когда Оливия мягко прикоснулась к его руке своими, скрытыми за перчатками, пальцами, безмолвно прося не делать этого. На мгновение задержав взгляд дольше, поймал пронзительный свет от её зелёных глаз, ещё более ярких в обрамлении огненно-рыжих волос. Она продолжала лежать запретно близко к нему, смотря невинно и одновременно смущенно. Случайно взглянув чуть ниже лица, Енох заметил, что одна из пуговиц, пришитых в промежутке между грудью и длинной шеей, расстегнулась, открывая вид на линию груди. Он не хотел смотреть вот так. Не хотел разглядывать её и ставить в неловкое положение, но не мог заставить себя отвернуться. Все ещё борясь со сном, Енох часто заморгал. Она, будто поняв куда он смотрит, медленно потянулась к его плечу, скрытому под пижамной рубашкой, и оставила лёгкий поцелуй. Потом еще один, но на сантиметр выше. И еще, уже подбираясь к шее. Оливия немного привстала, опираясь руками о кровать. Когда настал черёд целовать открытый участок кожи, она закрыла глаз, сосредотачиваясь на ощущениях. Губы пересохли, но девушка все равно задержала момент, пытаясь вдохнуть как можно больше запаха холодной, покрывшейся мурашками, кожи. Енох прикрыл глаза, все ещё не опуская книгу из рук, но уже не смотря на страницы. Странное, совершенное новое ощущение ворвалось в его мир. Будто парализовало, но отнюдь не болью или удивлением, но чем-то необъяснимым для него. Пока. Оливия не останавливалась, продолжая целовать шею, оставляя чуть влажные следы от губ и пробую на вкус почти каждый сантиметр. Потерлась носом о его подбородок, чуть было не замурчав от удовольствия. Енох отстранился, убирая книгу из рук. — Все нормально? — Спросила Оливия, вдруг понимая, что делает. Почувствовала она не то, что смущение или неловкость, но страх. Ей тут же представилось, как он выгонит её прочь, перестанет с ней общаться, возненавидит. Вместо ответа, Енох притянул её за руку к себе на колени. Чуть слышно вздохнув от облегчения, Оливия ногами уперлась по разные стороны от него. Два разных взглядов встретились. Зелёный невинный авантюрин, и чёрный благородный нефрит. Звездная пыльца рассыпалась на цветной радужке Оливии и, в то мгновение ментальной близости, у Еноха промелькнула мысль, полная абсурдного сожаления о том, что он не умеет рисовать ничего, кроме как скелетов животных, птиц, людей. Ведь сейчас она выглядит волшебно. Не как нимфы из детских сказок или эльфийки из Хоббита, но как святая, ангел, что-то настолько священно чистое, что хотелось возвести на алтарь и читать перед ним молитвы, поклоняться ему, надеясь, что придёт-таки какое-то-там прощенье. Кто же знал, что божество может быть таким? Таким нежным в поцелуях и почти что уверенно сидящим у него на коленях? Таким осторожным и горячим, таким настоящим, каждый день смотрящим на него на обеде и ужине, иногда ласково касающимся его колена, пока все остальные увлечены разговором? Енох проводил пальцами по её талии, мельком притрагиваясь к бёдрам, отчего у девушки что-то приятно потягивало внизу живота. Но это были никакие не "бабочки". Нечто намного сложнее, чем какие-то пархающие созданья. Все происходило по-другому, намного более чувственно, насыщенно, чтобы спихивать это на насекомых. — Все прекрасно, — опоздав ответил он. Оливия закусила нижнюю губу, когда его руки почти случайно коснулись её груди. Мягко зажав его лицо между ладонями, девушка поцеловала в обе щеки, периодически заходя на уголки пухлых губ, но тут же отстраняясь, ощущая, как вот-вот сорвётся на настоящий поцелуй, а дальше... Она боялась того, что может произойти дальше. Целуя скулы, виски, оба закрытых века и кончик носа, она не переставала перебирать темные кудрявые волосы, пахнущие смесью домашнего молочного шампуня и холодного морского ветра. Безумно хотелось дотронуться до них голыми пальцами, сняв перчатки, но это было невозможно. Наклонялась к нему ещё ближе, так, что ткань её ночнушки почти прилипла к темной пижамной рубашке, а кулон, безвольно висевший на шее, вновь вплотную встретился со своим создателем. Будто проснувшись, Енох поймал момент, приложившись своими губами к её. Сначала неловко, смущенно, а после со всей силой прижимая хрупкую девушку к себе. Так, что голова кружилась только сильнее, а воздух светился из-за яркости огненных волос. Никогда в жизни она не думала, что можно целовать кого-то с такой одержимостью и одновременной нежностью, какая возникла сейчас между ними. Во всех книгах, которые она когда-либо читала, никто ни разу никого так не целовал. Никто не запрокидывал назад голову, как это делал он, когда Оливия опустилась чуть ниже, прикасаясь губами к ямке на шее и неспеша переходя к ключицам. Никто не хотел так сильно чувствовать эти расчетливые прикосновения, уже более настойчиво переходящие на грудь. Никто в этих книжках не хотел так сильно поцеловать каждый миллиметр бледной кожи, расстегнуть пару пуговок на плотной ткани рубашки, застонать от невероятного чувства, её переполняющего. А она хотела. И это было странно, ново, непривычно. Может, даже неправильно. Но приятно. Резко отстранившись, Енох, приходя в себя, произнес: — Не надо. Правда не надо. — Что-то не так? — Нет, все так. Но... — Но?.. — Подытожила Оливия, согревая его опустившиеся руки своими ладонями, забывая о том, как любит он сквозняки и прохладу. Холоду априори не нужно тепло. — Просто не надо. Оливия немедленно поднялась и слезла с кровати, дрожа ещё сильнее, чем перед тем, как зайти. Сегодня для них обоих было что-то вроде дня открытий абсолютно новых ощущений, ведь в который раз Оливия совершенно не понимала, что же происходит. Точнее, понимала, но не желала осознавать, что нечто ноющее в груди так отвратительно похоже на то ужасное чувство, когда он раньше позволял себе игнорировать её. Обращался как с дурочкой и совсем не улыбался. Невольно приклеил бирку со своим именем на её сердце, грудь, разум. И оставил так, прекрасной игрушкой в бракованной упаковке на опустевшей полке магазина. Ноги отказывались вести к выходу, но она заставила себя. Половицы, казалось, скрипели намного громче, чем несколькими минутами (или время, проведённое вместе с ним, можно было уже измерять часами?) ранее. Сделав два шага, Оливия, не оберачиваясь к нему, тихо произнесла: — Я влюбилась в тебя через тридцать минут после нашего знакомства. Не смотря на полнейшую тишину в комнате, Енох почти ничего не расслышал. — Что? — Я влюбилась в тебя через тридцать минут после нашего, — её голос невольно сорвался, давая волю слезам. Впервые за многие годы, Оливию хватил настоящий озноб, и она вздрогнула от разыгравшегося воображения. Но, найдя в себе силы, закончила: — знакомства. На несчетное количество мгновений между ними повисла по-настоящему устрашающая тишина. — Помнишь, как мы познакомились? — Не поворачиваясь, задала риторический вопрос Оливия. — Очень-очень много лет назад. Когда мисс Перегрин привела меня в дом, вышли познакомиться все, кроме тебя. Ты сидел в своей комнате и занимался чем-то. Я тогда ещё ничего о тебе не знала. Честно сказать, — в голосе послышалась мягкая улыбка. — ты пугал меня сначала. Ты испугал меня, сев прямо напротив на обеде и ни разу не взглянув, не поинтересовавшись, как меня зовут. Испугал тем, что ушёл, не произнеся ни слова, и только вечером мисс Перегрин заставила тебя представиться. Но уже тогда ты мне нравился, а имя твоё стало чем-то вроде надоедливой, но такой невероятно красивой мелодии. Ты не выходил у меня из головы. Возможно, мисс Перегрин подумала, что мы не поладили и потому просила меня звать тебя на завтрак, обед и ужин. Спасибо ей за это. Уверена, ты посчитал меня надоедой. Енох согласно кивнул, мягко улыбаясь от её слов. Почти ничего из этого он не помнил, только первое их знакомство, да и то смутно. И ни один из них внешне ни капли не изменился, что, в общем-то, неудивительно. — Ты постоянно что-то собирал и разбирал у себя в комнате. Носил стеклянные банки. Я боялась спросить у кого-либо про тебя, боялась, что надо мной посмеются или не поймут. Я часто стояла перед твоей закрытой дверью и слушала, как ты разговариваешь сам с собой или скрипишь своими "инструментами". Кажется, только через месяца четыре ты впервые заговорил со мной. Попросил развести огонь в камине, а я чуть не визжала от радости, выполняя просьбу. Оливия обернулась к нему, избегая зрительного контакта и старательно рассматривая пол под маленькими каблучками черных туфель. Плакать хотелось намного меньше, временное помешательство прошло и она успела уже сотню раз пожалеть о всех совершенных за эту ночь поступках. — Вроде через полгода я спросила наконец, что ты делаешь у себя в комнате и зачем тебе эти банки. Так ты впервые и пригласил меня на свой марионеточный бой, — Она оборвала поток воспоминаний. — Ты всегда был чем-то недостижимом для меня. И непостижимым тоже. Может, именно так и все и получилось. Поджав губы, Оливия чему-то закивала. Возможно, она продолжала говорить про себя, но вслух не произнесла ни слова. Стояла, ожидая чего-то. Енох не хотел вставать и дотрагиваться до её горячих рук окоченевшими пальцами. Осознание того, что если он встанет, то не сможет лечь обратно без неё, было настолько ярким и молниеносным, что в те бесчисленные мгновения тишины, он тщательно раздумывал над этим. И встал, поражаясь тому, насколько переменчиво его настроение. Подошел к Оливии, сжимая её худую руку чуть ниже локтя и чувствуя невероятный жар уже от этого. Вокруг всё двоилось, троилось, множилось, но Енох продолжал смотреть ей в глаза, пока каким-то невероятным способом не обнаружил свои руки на её тонкой талии и обжигающий привкус во рту от поцелуя. Все было так просто, так легко и незамысловато. Именно так бывает редко. Бывает почти никогда. Но было. Было и сама Оливия успела осознать происходящее, только когда опускала лёгкую белую ткань с плеча. Холодный воздух, гуляющий по комнате, морозил шею и обнаженные предплечья, которые, тем не менее, были почти красными. Енох любил холод, а она от природы была истинным пламенем. Но это не мешало им тушить друг друга и загораться вновь. Уже через пару минут он бы почти не обратил внимания на ненавистный жар, если бы снял с неё даже извечные черные перчатки и, вполне возможно, сгорел заживо от огня. Оливия лежала под ним, почти в лихорадке шепча что-то до ужаса бессмысленное, но настолько родное, приятное, тёплое. То, чем являлась она для него. То, чем он никогда не смог бы стать для неё, но хотел бы быть, чувствуя, как неуверенные пальчики расстёгивают пуговицы на пижаме. И слушая сладкое позвякивание кулона, трясущегося из стороны в сторону. Если он когда-нибудь все же научиться рисовать, то нарисует её — сегодняшней, в одном кулоне и чёрный перчатках, с рассыпанными яркими волосами на его подушке.

***

— Хорошего всем дня, — мисс Перегрин, наблюдала за тем, как её воспитанники поднимаются из-за стола. Клэр подбежала и начала что-то возбужденно шептать ей на ухо. Дослушав малышку, мисс Перегрин понимающе кивнула, и попросила ни о чем не беспокоиться, а лучше пойти поиграть с близнецами на палубе. — Эмма, выйди пожалуйста, — обратилась к блондинке женщина, в то время как первая, вместе с Оливией, начинала ежедневный ритуал уборки и мытья посуды. — Оливия, а ты присядь. Енох, и ты тоже, дорогой. На последок Эмма, нахмурившись, взглянула на Оливию, и получила тот же вопрошающий взгляд. После, дверь закрылась, оставляя их наедине. Оливия опустила глаза. Енох присел рядом, последовав её примеру, успев сплести их пальцы, игнорируя неминуемый жар и волнение. — Что вы делали вчера ночью? — Спокойно спросила женщина. — Спали, — выпалила Оливия, тут же получая несильный укоряющий толчок по ноге. Закусив губу, она чересчур быстро исправилась: — Наверное... Но я спала, а... — Я тоже спал, — подхватил Енох, почти что смело глядя в ответ на проницательную Имбрину. — Немного почитал после отбоя и уснул. — Уснул, — повторила мисс Перегрин после недолгой паузы. Парень заметил, как в темных глазах сверкнул озорной огонек, и приготовился к чему угодно. — Не стоит врать мне. Клэр и Миллард вчера проснулись из-за вас. Клэр не могла заснуть почти до утра, но слишком боялась встать с постели, а вот Миллард... Что ж, не могу гарантировать, что он не решил устроить себе киносеанс, но утром тоже сообщил мне о шуме из твоей комнаты, Енох. Теперь щеки Еноха тоже пылали от смущения. Ладони вспотели, а сердце билось как сумасшедшее. Оливия была готова заплакать, но сдерживалась, продолжая упорно разглядывать половицы корабля и прижимаясь к избраннику как можно ближе. От идеи, что кто-либо не просто слышал, но и видел то, чем они вчера занимались, у обоих глаза увеличились до размеров чайных блюдец. — О Боже мой, — охрипшим голосом прошептала Оливия. — Да, вам следовало быть осторожнее, — согласилась мисс Перегрин. — И тише, конечно же. — Простите нас, — Неожиданно для самого себя выпалил Енох и тут же пожалел об этой глупой детской фразе. Сейчас они огребут по полной, это точно, но, о черт, как же ему стыдно! — Простить за что? — Парировала красивая женщина напротив. Оливия подняла наконец голову и с облегчением, хоть и смешанным с удивлением, заметила, что на губах директрисы играла самодовольная, обаятельная и до безумия приятная улыбка. — Все давно знают, что между вами происходит. Если честно, я готовилась к такому очень давно. Так давно, что даже потеряла надежду на то, что вы однажды все-таки признаетесь друг другу, — она чуть было не рассмеялась, но сдержала порыв за маской спокойствия и просто поразительного для данной ситуации энтузиазма. — Наверное, лет двадцать, а то и тридцать назад. Но кто же знал, что потребуется столько времени? Оливия и Енох почти одновременно посмотрели друг на друга, выдыхая с облегчением. Казалось, разговор обещает быть не таким уж сложным, но точно неловким. — Насколько я знаю, Енох, ты хорошо разбираешь в анатомии и биологии, так ведь? Вопрос был по большей части риторическим, ведь об этом знали все и каждый, но парень все же решил ответить: — Д-да. Да, разбираюсь. — А ты, Оливия? Девушка отрицательно покачала головой, до крови закусывая нижнюю губу. — Тогда нам придётся о многом поговорить, но, давайте ближе к вечеру? А сейчас, пойдите на палубу или, если хотите, можете вновь уединиться. Пропустив подкол в свою сторону, молодые люди тут же поднялись со стульев. До дверей оставалось всего пару шагов, когда, на прощанье прозвучало: — Только проверьте, нет ли Милларда рядом. В голосе мисс Перегрин слышалась нескрываемая улыбка.