Когда Клэр ушла

Мутная вода растекается по плитам, заполняет выбоины и щели, пузырится грязной пеной мыльного корня. Лаки ожесточенно трет квадраты серого камня, отполированные прикосновениями сотен колен. В середину мыльной лужи с плеском падает яблочный огрызок. Лаки хватается за глаз, в который попали брызги, вскидывает голову. Сид ухмыляется ему, прислонившись к колонне. Его карманы сильно оттопырены. – У тебя там какой-то мусор, – говорит он лениво. – Вот, плавает. Плохо работаешь, поломойка! Лаки подбирает огрызок, молча бросает его на совок. – Наверно, ужасно трудиться в погожий летний денек, – мечтательно говорит Сид, выуживая из кармана очередное яблоко. – Сейчас бы, наверно, сходил с дружками на речку, искупался, погрелся на солнышке, а надо помыть затоптанный прихожанами пол… Да, мелкий? Лаки пожимает плечами. – Ой, какая жалость, – Сид подбрасывает яблоко на ладони. – Забыл, что друзей в этом городе у тебя нет. Что ж ты такой недружелюбный пацан? «Ни к чему мне их заводить, – думает Лаки, выжимая в ведро тяжелую осклизлую тряпку. – Я все равно скоро убегу. От жалостливого отца Винсента, от веника и метлы, и от тебя, козлина». – Что же ты сам не на реке? – говорит он себе под нос. – Кишка тонка смотаться туда и обратно? Сид фыркает в ответ, дышит на металлический наруч на предплечье, трет его рукавом, любовно смотрится в отражение. – Много б ты понимал, сопляк, – снисходительно говорит он. – Я не какой-нибудь полотеришка, я солдат. У меня служба. Вот отстою стражу – и гулять. Лаки поднимается с колен, втаптывает босую ногу в грубый башмак, оглядывается на арку входа, потом оценивает расстояние до Сида. Кроме них, в коридоре сейчас никого нет. Ручка ведра удобно ложится в ладонь. – …может, схожу до знакомых девчонок, а может, заверну в трактир, – разливается соловьем Сид. Глаза его смягчаются. Он подносит ко рту яблоко и впивается в него белыми зубами. Откусывает с хрустом кусок – и в задумчивости выплевывает его на каменные плиты. – Хрен тебе, а не девчонки, – шепчет под нос Лаки. – Чего? – Сид наклоняет голову, точно проснувшись. – Чего ты там бубнишь, мелкий? – Хренушки тебе, – громче говорит Лаки. Ведро в его руках поднимается одним слитным движением. Поток мутной воды выплескивается, на мгновение зависает в воздухе – и обрушивается на Сида. Лаки не смотрит на плоды своих усилий – он отшвыривает ведро, разворачивается и со всех ног несется прочь, петляя, как заяц, между огромных колонн и слыша, как во много раз приумножает топот его ног и негодующий вопль Сида соборное эхо.

* * *

– Скверно, друзья мои, – отец Винсент собирает складками и без того покрытый морщинами лоб, хмурит брови. Приютские мальчики в серых туниках мнутся перед ним, переступают с ноги на ногу, многозначительно переглядываются, посматривают на стоящее посреди кельи ведро с сиротливо повисшей на краю грязной тряпкой. – Скверно даже не то, что один из вас нахулиганил и что вы его покрываете, а то, что по вашей милости добрые прихожане не могут войти в собор без риска поскользнуться на гладких плитах, упасть и сломать ногу. Ну-ка, все вместе, берите швабры… Да, да, и ты тоже!.. И дружно идем приводить коридор в порядок… Мальчишки с унылым ворчанием – »Да не знаем мы, кто там был!», «Да не помним мы, чья там очередь!» – разбирают ведра и тряпки. Лаки бесшумно отступает за угол, выскальзывает в приоткрытую дверь. Быстро частит ногами по лестнице, сбегает вниз. В закутке под лестницей припрятан его мешок с нехитрым дорожным скарбом. Пока его не выдали и не наказали, надо бы поспешить. Он толкает дверцу, ведущую на задний двор монастыря, прилегающего к собору корпусом, высматривает впереди калитку. Монастырский двор залит солнцем. По нему расхаживают степенные куры, лошадь в углу подбирает губами сено, громоздятся тазы с ягодным сбором, приготовленным к варке варенья. За калиткой виднеется серый каменный переулок. Тяжелая рука опускается на плечо Лаки. Колени его подгибаются. – Снова собрался в бега? – с укором говорит Галк. Лаки задирает голову, смотрит на него снизу вверх. Галк, как обычно, в доспехе; Лаки думает, что ни разу не видел его вне службы, не может представить, какой он в обычных для здешних мужчин полотняных рубахе и штанах. – Забыл, что она сказала? Лаки отводит глаза. Как забыть, если это то, о чем он думает день деньской. Оставляя его в Рабоне, Клэр сказала: «Я вернусь к тебе». Он только не помнит, что ей ответил. Галк легко, будто невесомый, перехватывает мешок Лаки и подталкивает его в спину. – Ну-ка, пойдем, гуляка. Поговорим как мужчина с мужчиной.

* * *

– Невмоготу тебе здесь? «Да. Нет. – Лаки запускает пятерню в топорщащуюся шевелюру. – Не понимаю!» – Не знаю, – честно говорит он. Перед ним и под ним простирается весь город. Они с Галком стоят на самой верхней площадке колокольной башни, заполненной солнечным светом, льющемся сквозь высокие окна, прорезанные в крепких стенах. Жужжит одинокая муха. Звонарь еще не поднимался, и колокольный канат лежит на усыпанном стружкой полу, точно сонная змея. Направо, налево, куда ни глянь из окна, краснеет рабонская черепица. – Меня не бьют, если ты об этом, – ершисто говорит он, яростно чешет плечо. – Приютские не особо обращают на меня внимание. Для них я не свой и не чужой, мне так кажется. Монахи все в своих молитвах и послушании. Уклад занудный, но всегда можно ускользнуть, если надоело. Уйду я насовсем – никто и не заметит. – Все не так просто. – Да, ты говорил, что отец Винсент обещал Клэр приглядывать за мной. – И я обещал. – Это глупо, – Лаки трогает прилипший к оконной раме кусок прозрачно-желтой смолы. – Клэр где-то там, одна, дерется с чудовищами, а я здесь, натираю полы мастикой и смахиваю пыль со статуй… День за днем. А время уходит… Галк опускает глаза. Всего на мгновение, но внутри у Лаки что-то ухает. Он требовательно заглядывает в лицо Галку. – Ты что-то знаешь о ней? О Клэр? От нее не было вестей?.. Как она? – Да нет, – Галк прислоняется плечом к стене так, что лицо его, лицо взрослого сильного воина, оказывается в тени. – Нет, мальчик. Я ничего не знаю о том, что творится за стенами Рабоны. Но о двух вещах ты можешь не беспокоиться… Лаки переминается с ноги на ногу, тянет шею. Галк почему-то вздыхает. – Твоя Клэр произвела на меня впечатление верной своему слову. Если она посчитала, что тебе будет лучше ждать ее возвращения здесь, и поклялась, что вернется, она так и сделает. А ты, Лаки… Голос Галка смягчается. – …еще совсем пацан. Не волнуйся, у тебя будет возможность спокойно дождаться ее здесь. И будет немало времени.

* * *

Лаки метет луковую шелуху в монастырском дворе, когда кто-то с наслаждением выкручивает его ухо. – Ты что себе позволяешь, мелкий говнюк? – вопрошает неслышно подкравшийся к нему Сид. Он с изрядной силой пригибает голову Лаки вниз, наклоняется, шипит, как разгневанная кошка. – Это ты про что? – хрипит Лаки, норовя в ответ сунуть ему древком швабры по ногам, а лучше – по яйцам. Сид не носит лат, закрывающих все тело, как старшие стражники. Лаки думает, что хоть в чем-то ему везет. Молодой стражник отпускает его также внезапно, как начал трепать. – Про все сразу, – огрызается Сид. – Про все твои сраные проделки. Про ведро! Про то, что Галк выбранил меня, потому что ты опять навострил башмаки прочь из Рабоны! Будто это, мол, все моя вина! Сказал, что не будет со мной разговаривать, пока я не принесу тебе изви… Боль почему-то не ощущается – так, больше злость и обида. Внезапно Лаки становится смешно. – Слишком много о себе воображаешь, козлина, – говорит он почти с превосходством. – У меня просто есть дела там, за городом. Я хотел отыскать кое-кого. – Клеймор? – Сид щурится, гадко ухмыляясь. – Свою клеймор Клэр? У меня для тебя плохие новости, сосунок… – И вовсе не Клэр! – Лаки стыдно за то, что он так кричит, но он ничего не может с собой поделать. – Мне надо отыскать… своего старшего брата! А ты лучше проваливай, не то как дам шваброй! – У тебя есть брат, пацан? – Сид вдруг спрашивает с жадным интересом. – Да, старший! Заки! И он в сто раз сильнее тебя! Ему ничего не стоит отлупить десяток таких горе-стражников, как ты! А ты только и можешь, что цепляться к младшим, ты, хорек… Сид толкает Лаки на кучу приготовленного для связывания в косы золотисто-желтого лука. – А к кому мне еще цепляться, пацан? – говорит он очень спокойно. – У тебя вот есть старший брат и твоя клеймор Клэр. А у меня только Галк, этот собор… И ты. Он встряхивается, смотрит на Лаки сверху вниз прищуренными глазами, оправляет одежду и переводит взгляд на солнечные часы на другой стороне двора. – Мне пора, – говорит он многозначительно. – Капитан отбирает отряд для ночного патруля. С Вознесения до Михайлова Дня сорок честных и крепких мужчин старше шестнадцати лет, трезвого поведения, должны служить в ночной страже, охраняя город с вечерни и пока не зазвонит дневной колокол. В этой время они должны оберегать Рабону, в чем и присягнули. Хочу поспешить, чтобы взяли. Мне нравится нести службу ночью. – Это ты-то честный и крепкий? – кричит ему вслед Лаки, но Сид уже торопливо взбегает на ступени монастыря. Лаки лениво думает, что он совсем спятил – калиткой на улицу было б быстрее. Он показывает вслед Сиду неприличный знак и валится спиной на кучу перекатывающегося репчатого лука. Двое конверсов и монах, проходящие мимо, даже не делают ему замечания.

* * *

Подсвечники в «галерее плача» истекают воском, точно слезами. Лаки снимает нагар в жестяную миску, давит пальцами фитили отгоревших свечей, протирает позолоту мягкой тряпочкой. В этой части собора ему нравится, хотя все здесь ужасно печально. Черный мрамор, желтые огоньки. Лаки разглядывает »колодец пророков», колонну, украшенную изваяниями рабонских святых и мучеников. Статуи сделаны так искусно, что складки туник и плащей словно струятся по мрамору, и кажется, что перья на крыльях ангелов должны зашуршать, если до них дотронуться. Лаки касается миниатюрной копии статуи богинь Терезы и Клэр, выточенных из камня спинами друг к другу. У Клэр – той, что помоложе – серьезное юное лицо и короткие, резко обрезанные волосы. На щеке – длинный потек воска, будто слеза: кто-то капнул, проходя мимо со свечой. Лаки сковыривает его и думает, как бы не разреветься. В углу что-то шуршит. Лаки вздрагивает и оборачивается, чуть не уронив миску. Оказывается, он сейчас не один в галерее. Невзрачный мужчина в темных одеждах, похожий на мастерового, привстав на цыпочки, тянется к статуям святого трио и, пыхтя сквозь зубы, пытается оторвать золотые короны, которыми увенчаны головы святых девиц. – Ты что делаешь? – обалдев от такой наглости, грозно спрашивает Лаки. С грохотом ставит миску на аналой. Мужчина аж подскакивает, но тут же продолжает свое дело. Одна за другой коронки скрываются у него за пазухой. – Слышишь? Я к тебе обращаюсь! А ну, положил взад… Справившись в золотыми венцами, набалдашником трости святого Захарии и ожерельем святой Цецилии, вор переходит к статуэтке богинь-близнецов. Лаки делает шаг вперед, сжимает кулаки. Вор выбешивает его. В соборе, конечно, до хрена недешевых вещей, но явно же не для этого козла люди тут старались, все украшали! По блеклому лицу мужчины пробегает тень. Он застывает, задумавшись – а потом, встрепенувшись, достает из рукава нож. – Стража! – набрав полную грудь воздуха, голосит Лаки. – Сюда! Здесь вор! Уби-и-йца! По галерее проносится поток холодного воздуха – кажется, приоткрылась задняя дверь. Свечи, сколько их есть, отклоняются в сторону и гаснут. К шее Лаки прикасаются прохладные пальцы. Он вскидывает голову. Позади него стоит молодой незнакомый священник с добрым и грустным лицом. – Они все на верхних этажах и не слышат, – говорит он, будто извиняясь. – Но ты не тревожься. Я помогу. – Кто вы? – Лаки вертит головой, поглядывая то на него, то на злоумышленника. – Отец Ван, – говорит священник с усталой улыбкой. А потом, на глазах Лаки, делает шаг навстречу ворюге, замирает в полосе лунного света. Лаки, как и вор, смотрит на него во все глаза, и лишь потом начинает орать. Голова молодого священника раскалывается надвое, будто лопнувшая тыква, на щеках проступают следы когтей, из разодранной на животе рясы проглядывает что-то красно-бурое, и до самых колен свешиваются, болтаясь, сизые мокрые кишки. За дверью приближается топот, и Лаки хватают за руку, тянут в сторону. – Лаки, убирайся отсюда, – говорит хмурый Галк, с шелестом вытягивая из ножен меч. – Что это? – верещит Лаки, указывая пальцем на отца Вана. – Кто это? У колен святого Захарии воет от ужаса скорчившийся вор. – Не путайся под ногами, пацан! Проваливай! Лаки выдувает из галереи так быстро, точно ноги сами несут его вперед.

* * *

Кусты шиповника с размаху бьют его по лицу. Лаки мотает головой. Монастырский сад полон шорохов и лунного света. Колючие кусты окружают Лаки со всех сторон, декоративный виноград свешивается со стены, оплетает дорожки. На скамейке под виноградом – Лаки таращится – возня: толстая бабища, задрав до пояса юбки, широко и бесстыже развела ноги, и между ними шустро двигается человек в черной монашеской рясе. «Дурная ночь», – думает Лаки, смущенно отводя глаза. Согнувшись в три погибели, он отступает вглубь кустов и вдруг понимает, что не один здесь. Почти полностью скрытый тенью оплетенного зеленью крыльца, у кирпичной стены стоит Сид. Он наблюдает за парочкой в саду, привалившись спиной к кирпичам и закусив губу, на лице его застыло сонное, мечтательное выражение. – Сдохнуть можно, – честно говорит Лаки, и Сид, мгновенно скинувший оцепенение, оказывается рядом, грубо тянет за собой, вталкивает Лаки в сарай для хранения садовых инструментов. Лаки вырывается, Сид трясет его, как грушу. – Какого ты шляешься среди ночи, пацан?.. – Нет, это какого ты здесь торчишь, – Лаки вырывается, сверлит Сида взглядом. – Там перехватили вора и уже, наверно, сдали под арест! А еще я видел такое!.. – Что, что? – спрашивает встревоженный Сид, но, когда Лаки пытается описать ему жуткого священника, отмахивается и зевает. – Забудь. Не было там ничего, тебе померещилось. – Мне не померещилось! – возмущается Лаки. Сид не обращает на него внимания, и тогда Лаки идет в наступление. – И мне не показалось, что ты полируешь шишку, подглядывая за отцом экономом и булочницей… – Ах, если бы, – сквозь зубы говорит Сид и припирает Лаки к стене. – Ты, маленький сучонок. Оставь свои сраные фантазии при себе. Сегодня ты видел призрака. Соборного призрака. И все. Ничего более. – Призрака? – Лаки кажется, что он ослышался. – Есть легенды, – Сид садится на перевернутую тачку, крутит в руке лопатку для выкапывания растений. Голос у него становится вкрадчивым. – О том, что собор полон привидений. Безголовые монахи, замурованные в стенах, съеденный крысами заживо епископ, перезрелая девственница, понесшая от йома и покончившая с собой… – Сид, – Лаки пинает мешок с подкормкой. – Мне, чтоб тебя, четырнадцать, а не четыре. Я видел, как мой брат превратился в йома. Я видел, как Клэр убивала чудовищ, как она отрубала им руки, ноги, вспарывала животы. Ты правда думаешь, что можешь задурить мне голову привидениями? Этот отец Ван – он был настоящим, таким, как ты или я… И кишки из него свисали самые настоящие. – Отец Ван был первой жертвой того йома, которого уделала твоя Клэр, – перебивает его Сид, и Лаки замолкает. – Но не последней. Встретишь кого-нибудь из них лунной ночью, постарайся не наложить в штаны. Привидения не опасны… Просто скажи ему: »Убирайся!» – и он исчезнет. Он коротко усмехается и вдруг замахивается, так быстро, что Лаки не успевает отследить его жест. Металлическая лопатка пролетает над самым ухом Лаки. – Сдурел? – Лаки примеривается, как бы выскочить из сарая, его уже мало волнует, не потревожит ли он парочку в саду. – Бесишься-то с чего! Лучше пойди найди себе девчонку! У Сида на мгновение становится такое тоскливое выражение лица, что Лаки растерянно моргает. – С девчонками последнее время нелады. А у тебя, паршивец, нет никакого старшего брата, раз он оказался йома, – говорит Сид, снова привычно кривя губы. – Это значит, что пока не вернется твоя клеймор, старший над тобой – я. И я буду тобой помыкать.

* * *

Лето сменяется осенью как-то внезапно, недели облетают, как листья с дерева. В монастыре столько забот, что Лаки не помнит, когда и как ест и где спит, он просто трудится вместе со всеми и каждый вечер молится о здравии клеймор Клэр. Дождь идет весь день, кажется, что земля и небо сшиты косыми серыми нитками, по стеклам снаружи бегут длинные ручьи. Лаки выбирает на витраже прозрачный кусочек в самом низу, у рамы, прижимается лбом, рассматривая мокрый и хмурый город под черными тучами. В городе много огней. Лаки в жизни не видел, чтобы зажигали столько свечей, сколько сегодня, накануне дня всех святых. Соборный хор уже вывел последние песни, и сейчас епископ Камури читает тихим голосом проповедь. Лаки волочет за собой ведро и швабру, выглядывает из-за колонны. Прихожане слушают сидя, стража замерла у стен. У всех солдат – отполированные до блеска шлемы и нагрудники, серьезные и в то же время мягкие лица. У рослых стражников много шрамов, и в то же время все они кажутся Лаки красавцами, как на подбор. Он замечает в самом конце ряда Галка и пристроившегося рядом с ним Сида и машет им рукой. Когда прихожане расходятся, Галк, поравнявшись с Лаки, хлопает его по спине. – А не сходить ли нам всем вместе в город? – И прокутить наше жалование, – смеется Сид. Лаки замечает, что он причесался и выглядит нетерпеливым и радостным. – Точно, – Галк улыбается. – Разве вам сегодня не в караул? – на всякий случай уточняет Лаки. – Нет, – Галк подталкивает его к выходу. – Сегодня – в загул. Сегодня можно. И уже час, а может, два или три, Лаки сидит вместе с ними в шумном трактире, разглядывая украшенные кукурузой, виноградными листьями и колосьями стены, вырезанные из репы светильники. На длинном, общем для стражи столе, кроме эля, мяса и хлеба – яблоки и орехи. Несмотря на общий дух праздника, Лаки грустно. «Это потому что Клэр сейчас далеко, – думает он, ковыряя печеное яблоко. – Где она, с кем она. Празднует ли в какой-нибудь деревне, или сражается с йома, или спешит одна через лес, или, может быть, лежит раненая, в крови где-то на большаке, и ее поливает дождь…» В переносицу ему прилетает ореховой кожурой. – Чего приуныл, уродец, – скалится через стол Сид. – Все в порядке с твоей красоткой. В такую погоду йома не нападают, они тоже не дураки и не хотят простудиться. В такую ночь по дорогам ходят только призраки и мертвецы-ы-ы!.. Послушай-ка лучше музыку или сыграй с нами в… Он осекается. Лаки оборачивается через плечо и видит, что в дверях трактира стоит девушка, нарядившаяся утопленницей. У нее мучнисто-белое лицо, глубокие черняки под глазами, длинные мокрые патлы, свисающие на грудь. Она молча рассматривает пирующих, и наконец ее тусклый взгляд останавливается на Сиде. Девушка манит его длинным костлявым пальцем. Сид проворно вскакивает из-за стола. – Вернусь утром, – бросает он Галку, почти выбегая за дверь. Галк снисходительно хмыкает. Эль в его кружке не убавляется, но Галк выглядит разморенным. – Наслаждайся жизнью, – говори он Лаки и обводит кружкой пространство вокруг. – Наблюдай за людьми и учись. Не заглядывай наперед. Никто из нас не знает, что будет дальше. Просто… делай свое дело. – Клэр тоже так говорила, – вымученно улыбается Лаки. Он сидит так до самой полуночи, а может быть, до рассвета, а потом засыпает так крепко, что не чувствует, как его ведут из трактира, и просыпается уже утром на деревянной скамье в главном зале рабонского собора.

* * *

Зима выдается морозной. Лаки дышит на схваченное толстой узорной коркой льда оконное стекло, но проковырять «глазок» не удается. В приюте скучно. Работы не меньше, чем летом, просто она становится другой и, на взгляд Лаки, быстро кончается. Помочь наколоть дров, очистить дорожки, отбить острые сосульки, нависшие над крыльцом, принести из колодца воды, оскальзываясь на льду, обтереть лужи талого снега, натекшие с обуви прихожан… Всего этого так мало, когда ты день деньской предоставлен сам себе. Наверно, поэтому отец Винсент придумывает учить мальчиков. В приюте появляется новая наставница – слепая монахиня с изуродованным лицом, такая высокая и сильная, что ей в пору было бы пробовать себя в городской страже. Лаки нравится ее голос, глубокий и звучный. Учеба дается ему медленно. Даже если он слушает, мудреные слова входят ему в одно ухо, а вылетают в другое, поэтому он может часами сидеть, подперев щеку рукой и глядя, как свет льется через затянутые изморозью стекла. Головы других мальчиков все равно загораживают ему обзор впереди. Почти все сверстники Лаки сильно вымахали за лето и осень. Он один почти не подрос. «Наверное, семейная склонность», – утешает его Галк. Голос сестры Латеи звучит очень красиво, и все-таки Лаки решается покинуть класс. Настроение у него портится, на душе словно кошки скребут. Он оставляет не тронутый чернилами лист, беззвучно пробирается между скамеек. На него не обращают внимания, мальчики напряженно слушают легенду о «первой высадке» Черных людей, но стоит Лаки поравняться с монахиней, как сестра Латея замолкает и поворачивает голову. Лаки стоит, боясь вздохнуть или скрипнуть башмаками и молясь, чтобы другие мальчики его не выдали. Солнечный свет падает искоса, подсвечивает профиль сестры, ее нахмуренные светлые брови, уродливые рубцы на месте глазниц, крепко сжатые губы. Лаки думает, что до своего увечья сестра, наверно, была очень красивой. В комнату вбегает котенок, шуршит по полу смятым обрывком бумаги, налетает на ножку скамьи. Лицо монахини расслабляется, губы трогает улыбка. Она отворачивается к классу и продолжает урок. Лаки чувствует себя так, будто его отпустили, и с облегчением вылетает за дверь.

* * *

Клэр приходит в Рабону весной. Из земли в монастырском саду лезет буйная свежая трава, на деревьях лопаются липкие почки. Голуби топчутся на карнизах стрельчатых окон, ухаживают друг за другом среди аркбутанов. В самый первый день мая серая пелена дождя над центральным крыльцом расходится и в дверной проем шагает Клэр. Лаки знает это так хорошо, будто видит собственными глазами, хотя в это время находится в кладовой монастыря, лениво перебирая оставшиеся после зимы припасы – он слышал, как настоятель просил выкинуть все старые, сморщенные и осклизлые овощи, зашить прогрызенные крысами мешки. Лаки чувствует каждый шаг Клэр по так хорошо отмытым им каменным плитам. Он откладывает мешок, и на негнущихся ногах выходит из кладовой, и сначала чинно идет по галерее между скорбно сложивших руки статуй святых, а потом не выдерживает – и со всех ног бежит, летит. Клэр дает золотой стражникам, охраняющим проход в залу для крещения, и спускается вниз, в огромное помещение, уставленное раками с хранящимися в них мощами. Лаки пробегает мимо стражей так быстро, что они не пытаются его задержать. Клэр стоит у пустующей раки, касаясь двумя пальцами мрамора. На ней темный короткий плащ, с которого все еще капает на пол вода, меч выглядывает из-под плаща, почти не скрытый тканью. Клэр откидывает сырой капюшон, косо обрезанные светлые волосы липнут к ее щекам. Лаки не видит ее лица, но знает, что щеки у Клэр тоже мокрые. – Лаки. Он делает шаг вперед. – Вот я и вернулась, как обещала. – Клэр, я так рад! – Если бы ты знал, как мне жаль. Клэр усаживается на пол перед ракой, будто силы внезапно оставили ее. Длинный меч чиркает по каменные плитам. Клэр прислоняется к гробнице лбом, ее плечи опускаются. – Я очень виновата перед тобой, Лаки. Прошло столько времени, но меня это мучает. И, наверное, будет мучить всю жизнь. Он делает еще шажок к ней. И еще. И только теперь замечает, что в крестильной зале они не одни. По другую сторону раки, но достаточно близко от Клэр стоят незнакомые женщины. У одной из них мягкое женственное лицо, волосы ложатся на плечи золотыми волнами, а на предплечьях и шее видны следы запекшихся кровью срезов. Другая пристально наблюдает за Лаки из-под слипшейся сосульками челки, а в ее животе зияет дыра, через которую просвечивают стоящие в углу подсвечники. У третьей нет одного глаза, на его месте грубо заросший шрам. У четвертой нет ног, ее голое бледное тело переходит в украшенный колючими наростами хвост. – Клэр, кто это? – говорит Лаки, и собственный голос его подводит. – Это призраки, дурачок, – говорит сквозь зубы невесть как оказавшийся за правым плечом Лаки Сид. Лаки видит, как он, прищурившись, рассматривает чужих женщин и, наконец, фыркает: – Глядите-ка, она носит их часть в себе. Поэтому они могут путешествовать вместе с ней. Везет же кому-то! – Зависть – смертный грех, – шелестит, выступив из-за колонны, окровавленный отец Ван. Галк молча кладет руку на левое плечо Лаки. Лаки сбрасывает его ладонь. – Знаешь, ты был таким хорошим, – продолжает говорить Клэр, усаживаясь спиной к гробнице. Сплетает пальцы на колене, смотрит в пустоту перед собой. – Такой живой и добрый. Мне ужасно тебя не хватает, Лаки. Клэр прикрывает ресницы. – Прости меня, если можешь. Лаки делает еще один шаг вперед. Опускается перед Клэр на колени и пытается ее обнять. Его руки проходят через ее тело, через мрамор гробницы, к которой она прислонилась спиной. Лаки словно проваливается сквозь камень и плоть. – Почему?.. – он рывком выдергивает руки из тела Клэр, не реагирующей на него ни взглядом, ни жестом. Смотрит на свои ладони. Оборачивается к Сиду и Галку. – Почему?! Стражи Рабоны переглядываются – и, не сговариваясь, делают шаг вперед. Одновременно с этим в тучах над городом наконец-то намечается просвет, и в высокие стрельчатые окна льется прерывистый лунный свет. Лаки видит все, чего не замечал прежде. И искореженный, проткнутый во многих местах доспех Галка, весь в бурых пятнах, и алую струйку, подтекающую из угла губ Сида, и его насквозь промокшую от крови рубашку. Оба стражника смотрят на него с сожалением. Оба – бледные, как полотно. Сквозь стену проходят еще несколько воинов и монахов. – Потому что ты мертв, дурачок, – грудным голосом говорит женщина с отрубленной головой и золотыми волосами, снисходительно глядя на Лаки. – И они мертвы тоже. – Мы погибли, сражаясь с тем сраным йома, – говорит Галк, пожимая плечами, будто извиняясь. – А перед этим… Ты, наверно, не помнишь… Йома застал тебя одного, прямо здесь. Выбрался из гробницы с мощами, куда тебе велели спрятаться. Когда мы примчались, ты уже… И Лаки вспоминает. Огромная тень с единственным, огненно горящим глазом. Блеск клыков, и замах когтистой лапы, откинувший его на стену, удар головой и вспышку боли. И тьму за ней. – Ты, наверное, совсем не мучился, – быстро говорит Сид, засунув руки в карманы. – Раз ты ничего не помнишь. Не то что некоторые… – Но я жил, – говорит Лаки. – Я работал в соборе. Полотером, как и просила Клэр. Я… – Это место обладает огромной силой, – подает голос из своего угла отец Ван. – Каждый, кто умер в нем насильственной смертью, не уйдет просто так. Этот храм держит всех нас, и покуда будут стоять эти стены, мы останемся выполнять уготованное… – Замолчите! – кричит Лаки. Собственный крик кажется ему нелепым и странным – все из-за того, что сидящая на полу Клэр, утирающая слезинки, выкатывающиеся из-под ее век, не вздрагивает и никак не реагирует на него. – Гады, – говорит Лаки. – Гады, что не сказали. Я ждал… По зале проносится порыв ветра. Одинокие свечки, догорающие в подсвечнике в каменной нише, гаснут. Сам подсвечник валится на пол с грохотом. Пролетает через всю залу и разбивается о стену ваза с букетом первых весенних цветов. – Лаки, прекрати! – встревоженно кричит Галк. – Так нельзя. Мы же… – Да идите вы все в жопу, – говорит Лаки, и его – невидимая, несуществующая – грудь вздымается от распирающих ее слез. – В самую йомскую жопу. И вы тоже! Проваливайте! Убирайтесь! – Кто здесь? – настороженно говорит Клэр, сидящая на полу. На всякий случай нашаривает рукоять меча. – Это вы, отец Винсент?.. Ей не отвечают – ведь в зале никого нет.

* * *

Он несется через собор напрямую – через потолки и перекрытия, кирпич, солому и доски, мрамор и гранит. «Дурак! Пацанье! Безмозглый мальчишка!» Добравшись до колокольни, Лаки брякается на усыпанный стружкой пол и наконец дает волю рыданиям. Из угла поднимается огромная тень. Редко моргает единственным желтым глазом. – Убирайся ты к черту! – говорит Лаки, и призрак йома послушно тает. Становится тихо, и в этой тишине слышно, как кто-то поднимается по приставной лестнице. С каждым шагом со старых ступенек сыплется всякая труха. «Это все мое воображение, – думает хмуро Лаки, скорчившийся под окошком в позе плода. – Я додумывал себе почти все. Звуки, запахи, тепло и холод… Призраки не моют полы и не учатся в классе». – Только попробуй запустить в меня «убирайся», и я прокляну тебя так, что ни одна девчонка не даст никогда, – говорит Сид, выбираясь из люка в полу. – Мертвая девчонка, – уточняет он тут же, хотя Лаки молчит. – С живыми никак не получится, уж извини, даже с пьяными. Он садится рядом с Лаки на корточки, заглядывает ему в лицо. – Пацан?.. Лаки отворачивается, и тогда Сид неловко обхватывает его одной рукой. Упирает в плечо Лаки острый подбородок. – Вот ведь влипли, да? – Почему вы с Галком мне не сказали? – Лаки вытирает нос рукавом. – Ведь вы знали. – Ну, – Сид сопит. – Мы собирались. И намекали не раз. Но ты был таким мелким и таким потерянным… И вообще не хотел догонять, что случилось. Наверно, просто очень верил в жизнь. Ай, что там. Зато ты дождался Клэр! – Хватит меня тискать, – перебивает его Лаки, вдруг как-то смущаясь. – Я тебе не девчонка! У Сида шершавые руки, и Лаки угрюмо думает, не мерещится ли ему это – вместе с запахами железа, острого пота и кожаных креплений для ножен. Для мертвеца Сид слишком настоящий. – Это потому что мы оба того, – ухмыляется Сид, будто прочитав его мысли, и, ухватив Лаки за волосы, грубовато треплет, как, бывало, трепал Заки, старший братишка. – Оба привидения.

* * *

– С Галком ничего не случилось? – спрашивает Лаки, выходя следом за Сидом на ступени собора. Клэр уже там. Они со слепой монахиней стоят друг напротив друга и о чем-то тихо беседуют. Напряженные плечи обеих расслабляются. Клэр протягивает своей собеседнице руку, и та, безошибочно найдя ее, крепко пожимает. Лаки почти не удивляется, что они знакомы. – Галк – мужик-скала! – пожимает плечами Сид. – Его каким-то там «убирайся» не проймешь! Ну, давай. Она сейчас уйдет! Но Клэр не идет, а стоит, погруженная в задумчивость, и Лаки забегает ей навстречу. – Я такой неблагодарный, Клэр, – говорит он, глядя в серебряные глаза. – Ты прошла столько дорог, но вернулась ко мне, как и обещала, а я распустил нюни. Пожалуйста, не казни себя. Клэр смотрит поверх его плеча на весенний город. За время, прошедшее с их разлуки, она почти не изменилась, только глаза стали печальнее и взрослее. Покойницы за ее спиной равнодушно прислушиваются к разговору. – Ты сделала, что смогла, – говорит Лаки. – И теперь ты должна идти дальше. Я тебя отпускаю. Он вспоминает, чему его учил Сид, и делает шаг вперед. – Только вот поцелую тебя на прощание, – бесхитростно говорит он и поднимается на цыпочки. Клэр намного выше его, вот беда. И тогда что-то или кто-то – Галк, Сид или сам рабонский собор – подсовывает под ноги Лаки несколько кирпичей. Лаки с облегчением залезает на них и целует Клэр, очень нежно и осторожно, вкладывая в этот поцелуй все свои воспоминания о ней, всего себя. «Пусть получится! – напряженно думает он. – Это должно быть легче, чем гасить свечи и переворачивать мебель! Пусть у меня получится, ну пожалуйста!»

* * *

Глаза Клэр расширяются. Очень медленно она подносит руку к лицу и касается губ.