Трава на морском берегу

За деревенской оградой пыль стояла столбом, и в этой пыли двое хмурых мужчин обстоятельно били мальчишку. – Что же это такое делается! – голосил рядом третий, то вздымая к небу длинные жилистые руки, то приседая и хватая себя за ляжки. – Что творится! Господи! Воспрепятствуйте, ведь они же убьют его! Когда жалостливый поселянин протянул руки к выступившему из зарослей бурьяна Исли, как бы призывая его в свидетели, тот первым делом отрубил их по самые локти. Предплечья рухнули в пыль и задергались, задрожали, орошая все вокруг фонтанами из рассеченных сосудов. Пальцы, длинные и когтистые, все еще конвульсивно сокращались. Дерущиеся мужики, слаженно машущие кулаками, отвлеклись и несколько замедлились в своем однообразном занятии. – Ох! – сказал один, пялясь на ползущие к нему руки. – Епт! – сказал другой, глядя на неотвратимо меняющуюся харю жалостливого односельчанина. Тот вращал глазами, сипел, а из оскаленного, с пеной рта лезли длинные желтые клыки. – Угу, – сказал Исли, пнул «жалостливого» в грудь и ударил длинно, с оттяжкой, перерубив торс от правого подреберья до левой подмышки. Торс покосился и съехал в пыль, как по маслу, а из все еще стоящего на ногах тела ударил горячий фиолетовый гейзер. – Йома… – прошептал избиваемый мальчик. Грязная мордочка у него теперь вся была в темных брызгах: труп щедро замарал всех густой кровью. Исли крутанул меч, стряхивая с него потеки, и убрал в петлю за спиной. Вопросительно глянул на мужиков. – Чур меня, чур, – попятился первый. Второй харкнул в пыль и растер плевок сапогом. – Что же за дерьмовая земля, прости господи, – угрюмо сказал он и отвернулся. – Нечисть на каждом шагу. Пойду, старосте расскажу, что ли. – Расскажи и добавь, что за деньгами потом придет коротышка в черном, страшный как смертный грех, – посоветовал Исли. Обошел труп и сидящего на земле паренька – тот подслеповато таращился на него подбитым глазом – и углубился обратно в бурьян.

* * *

Сквозь длинные колеблющиеся стебли «петушиной травы», колючки и цикорий за ним наблюдали. Исли разгрыз яблоко – мелкое и зеленое, оно не приносило особого наслаждения, но его кислый вкус выгодно отличался от всего, чем он обычно питался в пути, – и бросил огрызок в заросли. За кустами пошевелились. Исли привстал и заглянул за кочку. Там задницей кверху лежал на земле давешний мальчишка, подсунув под голову грязный сверток. – Убирайся, – Исли уселся на свое место, подкинул сухих щепок в костер. – Если ты вор, у меня поживиться нечем. Все имущество на мне. – У тебя меч, – пискляво сказал мальчишка, полускрытый выгоревшей травой. – Хочешь его прибрать? Мальчик боком выбрался из кустов, уселся на корточках напротив Исли, подперев щеку кулаком со сбитыми костяшками. – Моя вера запрещает мне прикасаться к нечистому, – сказал он. – Ты бы помылся, чистюля, – хмыкнул Исли. – Весь в каком-то дерьме. Мальчик одернул заскорузлую от крови и грязи, стоящую колом куртку, надвинул на лоб колпак. – Ты – белый мечник, – обличающе сказал он. – И ты не похож на остальных людей. Исли слабо улыбнулся. Трудно возразить, когда у тебя белые, как у старика, волосы, кожа бледная, как живот лягушки, и глаза такие, будто в череп через все дырки залили расплавленного серебра. – Тот человек, которого ты убил, – продолжил мальчик тонким голосом. – Он заступился за меня! И выглядел таким хорошим! – Йома, которые прячутся среди людей, и не обязаны вести себя, как йома. Скорее всего, он дождался бы, пока те двое ушли, помог бы тебе подняться, утешил бы и увел умываться к ручью. Там он вспорол бы тебе живот, всунул бы в него морду и выжрал все внутренности, пока те еще дымились. Навряд ли он бы убил тебя сразу. Возможно, позволил бы наблюдать за процессом. – А ты злой, – сказал мальчик, передернувшись. – Злой! – А то, – кивнул Исли, глядя на чахлый огонь. – Зря, что ли, у меня внутри зашит большой голодный кусок йома. Когда он поднял голову, мальчика рядом не было. Только шуршала сухая трава позади кочки.

* * *

В следующем на его пути селе староста даже не пожелал открыть дверь и все нужные сведения выкрикивал дрожащим голосом через щель в сенях, откуда по такому случаю повытаскивали паклю. Исли стоял на крыльце дурак дураком, а чужие куры клевали его сапоги. Хорошо, что задание оказалось несложным. Дело было к закату, деревенские уже вернулись с поля, семьи садились за ужин. Исли прикинул, в какой стороне были найдены загрызенные поселенцы, и пошел ровно в противоположную, ступая между коровьих лепешек и свиных луж очень медленно, отлично себе представляя, как смотрится посреди улицы в своих светлых доспехах – ядовитой поганкой, белой плесенью. Не успел он дойти до жилых домов, как задняя дверь одного из них хлопнула, и йома понесся по огороду, приминая подсолнухи и топча капусту. На этот раз в теле девушки с длинными косами и с половником в руке. Исли не стал догонять. Он примерился и метнул меч, а потом подошел посмотреть. Девушка зарылась лицом в густую черную землю, развороченный затылок был пробит по самую рукоять, косы разлетелись между капустных грядок – одна вправо, другая влево. Исли вытер меч, возвратился к дому старосты и среди онемевшего села произнес свою скороговорку про мужика в черном. Никто, разумеется, не сказал ему никакого «спасибо».

* * *

– Я видел тебя за тем огородом, – сказал Исли, пристраиваясь на ночлег у раздвоенного дерева. – Выходи. Где-то за рощей, которую он выбрал для отдыха, подзывал семью степной волк. Исли не опасался ни крупных, ни мелких хищников. Звери не нападали на таких, как он. Брезговали. Мальчик выбрался из-за куста и присел поодаль, опасливо блестя глазами. – Что ты там делал? Мальчик запустил руку за пазуху и извлек несколько торопливо надерганных морковок. – Хочешь сказать, промышляешь от села до села, – Исли улегся между корней, заложил сапог за сапог. – Не удивительно, что тебя бьют. Мальчик почесал шею, жалобно покосился. За два дня он как-то подрастерял наглость и стал смотреться еще ущербнее, чем был. Кровоподтеки налились синевой, движения были скованными, и даже ухо, ближайшее к Исли, распухло, топорщилось и полыхало, как настоящий рубин. Исли впервые видел, чтоб человеку на полном серьезе раздавили ушной хрящ. – Почему идешь тем же путем? Думаешь, я буду защищать тебя от местных? Малец бухнулся ему в ноги. – Господин, – пробормотал он своим тонким голосом. – Мне страшно. Я не знал, что йома вокруг так много! – Ну, это преувеличение, – сказал Исли, безуспешно дергая сапогом. – Йома живут не в каждой деревне. Однако, если ходить с «белым мечником», на одного из них нет-нет да и наткнешься. – Ты всегда их побеждаешь? – Пока везет. – А дорого стоят твои услуги? Исли засмеялся. – Об этом договариваются не со мной. Но обычно деревня собирает приличный мешок берас. – Ага, – сказал мальчик задумчиво. Почесал топорщащееся ухо. Выпрямился и сделал шаг назад, в темноту. И повторил: – Ага. Я буду думать. И исчез, будто растворился среди деревьев. Исли поскреб шов на шее. Он не был уверен, что до его маленького гостя дошло, что денег при нем нет. И что теперь? Ждать, не надумает ли он возвратиться с ножиком, чтобы перерезать спящему горло? Ригальдо бы это повеселило. – Эй, ты забыл свою морковь! – крикнул он, но лес ответил только кваканьем лягушек и уханьем совы.

* * *

В горах близ Эгона у Исли состоялся неприятный разговор с чужим куратором. Он как раз остановился сменить обмотки, начавшие натирать ногу под сапогом, и разложился в тени большого камня. Камней тут вообще было видимо-невидимо, и некоторые подозрительно напоминали кем-то порушенное человеческое жилье. На вершине холма так точно виднелась продуваемая всеми ветрами башенка. Между руин, оплетенных вьюнком, сновали юркие ящерицы. Под сапогами хрустели раковины. Исли никогда не понимал, откуда в пустыне – ракушки. Наблюдатель появился из-за спины, Исли засек его по шороху осыпающейся земли. Долговязый тип в черных одеждах, с защитной повязкой на нижней половине лица. Еще в казармах парни шутили, зачем черноробым эти мешающие дыханию штуки, делавшие их похожими не то на сифилитиков, не то на прокаженных. – Ты снова выбираешься за пределы своей территории, – сказал «прокаженный», придерживая маску рукой. – Эгон патрулирует Арне. Твое место гораздо восточней. – Хочешь сказать, Арне жалуется на недостаток йома? – Исли неторопливо бинтовал ногу. – Кстати, как у него дела? – Плодотворно. Но ты вносишь смуту в отлаженный порядок. Вчера опять возник спор, кому забирать деньги. По правилам это должен был сделать я. Исли поднял голову, глянул на черноробого с любопытством. – Может, вы все-таки отначиваете с каждого йома свою малую долю? Как сборщики налогов? – Не говори глупости, – судя по голосу под маской, наставник Арне поморщился. – Это делается для строгости учета. Для вашего же блага. Только выбрав до конца свой долг перед обществом, каждый из вас получит амнистию и сможет вернуться домой. – Не все из нас уголовники, – сказал Исли, закончив любоваться замотанной ногой. Сунул ее в сапог. Блядский сапог, подбитый металлом, на котором уже облупилось дешевое серебрение. Когда им выдали форму первый раз, они хохотали, как не в себе. «Самые вычурные колодки на свете, от лучших бордель-отцов Империи! – горлопанил Кронос. – А эти обтягивающие торсы робы, блестящие наплечники, эти светлые штаны… Лучшие каторжные мальчики-зайчики на любой вкус!» С Кроносом все сразу становилось неприличнее и веселее. – Не все, – согласился наставник Арне. – Но строптивые солдаты и их командиры не лучше прочих. Своими вылазками на чужую землю ты уменьшаешь шансы Арне и прочих на возвращение, – добавил он строго, понизив голос. – Оставь ему его долю чудовищ во искупление. – Ох-хо-хо, – сказал Исли, опираясь на крестовину меча. Стандартный двуручник из самозатачивающейся материковой стали был в три четверти его роста. Поначалу рубиться им было странно и неудобно. Потом, с учетом кое-каких изменений, привнесенных в тело «белого воина», он привык. – Ох-хо-хо, – повторил он, щурясь на солнце, застывшее в зените. – Занятная получается арифметика, а ведь кто-то и правда мог бы поверить, что мы здесь людей от йома спасаем. Наставник вежливо помолчал, то ли не желая вдаваться в опасные рассуждения, то ли предлагая Исли самому сделать выводы из всего вышесказанного. Исли встал с камня, с щелчком вернул клеймор в петлю. – Я понял. Если Арне считает так же, оставим ему в городах его долю уродов, – сказал он повернувшись лицом к древней башне. – Пусть выслеживает их там, коли очень хочется обливаться помоями из окон и ненавистью местных. Но передай всем: если я встречу «дикого» йома в лесу, в поле, в пустыне – я убью его. Как бы в рамках самозащиты. – Зачем тебе это? – пожал плечами наблюдатель. – За «блудного» йома никто не заплатит. – Затем, что может статься так, что у наших парней не будет шанса вернуться назад, если однажды из-за боя с йома они перейдут порог, – резко сказал Исли. – Поэтому я буду убивать монстров везде, где посчитаю нужным. Куратор снова не пожелал прокомментировать услышанное. Исли мог бы поклясться, что тот повторяет его слова про себя – снова и снова, чтобы как можно точнее передать Совету и Главе. Надо было завязывать этот неожиданно откровенный и злой разговор, и Исли отвернулся и зашагал вдоль каменной гряды. Тени совсем скрылись под валунами. Было жарко. По шее под волосами ползли длинные капли пота, роба прилипла к подмышкам. Исли вздохнул и легко подогнал ток крови к теплу тел снующих в камнях ящериц. Так было получше. – Куда ты собрался? – глухо спросил у него за спиной куратор. – Вернусь в свои земли. – Тебя переводят. Исли остановился. – Далеко? – На северо-западное побережье. – Ого! – не удержался он. – В такую безлюдную глушь! Там вообще есть какие-нибудь поселения? – Там есть много йома, – со злорадством сказал ему в спину куратор Арне. – Как раз то, чего ты так хотел.

* * *

– Эти черные мерзкие, – сказал мальчик, выступив из-за каменной арки на вершине холма, стоило Исли поравняться с ней. – Вестники беды. Исли замедлил шаги, вопросительно глядя на своего знакомца. Теперь, при свете дня, он мог разглядеть его получше. Тот снял свой колпак, и его неровно остриженные соломенные волосы трепал ветер. Мешковатый грязный кожух, слишком жаркий для гор Эгона, кутал мальчишку, как кокон. Лицо было скуластым и узким, глаза – раскосыми и черными, как прорезанные в лице щели. Может быть, так казалось, потому что с него еще не сошли следы побоев, просто синяки стали желтее. Изуродованное ухо топорщилось вбок. Исли, плохо разбирающийся в детях, не мог бы навскидку определить его возраст. С равным успехом тот мог бы оказаться и десяти, и шестнадцатилетним, просто мелким и недокормленным. – Зачем белые воины водятся с черноробыми? – Все сложно, – бросил на ходу Исли. Он шел вдоль разрушенной стены, а мальчик двигался по ее верхнему краю. И Исли впервые обратил внимание, что тот способен идти довольно быстро, раз успевает с ним шаг в шаг и при этом еще и держит дыхание. – У нас говорят, что черные нечисты. – Где это «у вас»? – не удержался Исли. Мальчик его и раздражал, и развлекал одновременно. «Старею, что ли, – подумал он. – Начинаю хуже переносить однообразие пути, раз тянет поговорить с первым встречным. Славно было бы завести собаку и с ней разговаривать. Только вот нет здесь нигде собак». – Я родился на Чистой Земле в дни осеннего листопада, – гордо сказал мальчик. – В благословенном краю, в котором не было никаких йома. – А, – кивнул Исли. И подумал: «Я тоже». А вслух не удержался и спросил: – Вот и сидел бы там до преклонных лет. Родители умерли или сбежал?.. Мальчик посмотрел на него с недоумением. – Зачем убегать?.. Мы все совершаем назначенный путь. Исли пожал плечами. Некоторое время они шли в молчании. Исли прикинул, что их общение закончится, когда мальчик дойдет до конца каменной стены. Дожидаться, пока он спустится, Исли не собирался. Так и случилось. Дойдя до края стены, мальчик заколебался, а Исли двинулся дальше. – Господин белый мечник! – крикнул мальчик сверху, и в этом крике была неожиданная тоска. Исли спускался с холма, стараясь не навернуться на сыпучем склоне. – Господин мечник! – пискляво завопил мальчик еще громче. – Подождите меня! Я хочу нанять вас! За плату! А потом – Исли как раз поехал ногой и отвлекся – мальчик прыгнул. Он приземлился у подножья стены очень легко, как летучий куст перекати-поля, и покатился по склону вниз, взметая клубы пыли. Если бы Исли не выставил ему навстречу сапог, он бы, пожалуй, катился до самого низа, в долину Мелет. – Я хочу нанять вас, – повторил мальчик, глядя на Исли из-под ладони. – Пожалуйста, проводите меня на западный берег. Мне очень нужно попасть в Лунную бухту к празднику Урожая. А тут эти йома, и их не распознать, и не скрыться… И сражаться я не умею. Исли смотрел на него сверху вниз и не знал, что честнее – то ли пожалеть беднягу, то ли расхохотаться. – Напрасно вы думаете, что мне нечем платить, – сказал мальчик. – У меня есть вот это. Он порылся за пазухой и накрыл руку Исли своей – очень маленькой и очень холодной. На ладони у Исли лежала пригоршня монет незнакомой чеканки, продырявленных, как будто для ношения на веревке, но весомых и, вне всякого сомнения, серебряных. Исли полюбовался, взвесил монеты и с кривой улыбкой ссыпал их мальчику в ладонь. – Это уже не сельское воровство, парень. Нет.

* * *

На постоялый двор его не хотели пускать, но Исли, отодвинув плечом пьяного в доску матерщинника в дверях, прошагал, бряцая амуницией на весь притихший двор, и выложил перед хозяином берас – последний, оставшийся от встречи с Ремброй, его собственным наблюдателем. Хозяин, почти спрятавшись за перевернутой бочкой, служащей ему столом, втянул голову в плечи и кивнул. Ночью, когда Исли без сна лежал на низкой и жесткой кровати, заложив руки за голову, и прислушивался к мычанию скота в стойлах и доносящемуся с улицы басовитому хохоту парней и тонкому смеху девушек, хозяин поскребся к нему в комнату и встал у порога, комкая в руках передник. – Господин, – сказал он просительно, – у меня есть наиточнейшие сведения, что моя теща – йома. Исли отрицательно покачал головой, пряча улыбку. Хозяин заметно расстроился. – Нет? – рискнул переспросить он. – А может, взглянете на нее повнимательней? Уж я бы берас не пожалел. Все жилы мне вынула, людоедка проклятая. Объяснять, что в округе он не чувствует ни единого йома, было бесполезно. Чтобы утешить мужика, Исли согласился взглянуть на храпящую в холодке в задней комнате «людоедку», и его провели к темной лестнице. На этой самой лестнице, тесной и узкой, как чулан, воняющей огуречным рассолом, навозом и сушащимся укропом, на него и насели трое, а четвертым был сам хозяин, споро прикрывший крышку откидного люка. Исли по наитию уклонился от удара по голове, звезданул кому-то в зубы, а дальше была просто суетливая толкотня, полная матюгов, пыхтения и слепых ударов по чему попало. Потом Исли изменил зрение – и вся компания рванула от него с воплями, увидев загоревшиеся во мраке глаза. – Нелюдь! – орали все четверо, нарушая покой задремавшей деревушки. – Белый ведьман! Проваливай отсюда, падла, чтоб ноги твоей больше не было! Нечего соваться в приличный дом! От таких, как вы, молоко скисает, скот дохнет, а бабы скидывают с чрева раньше времени! Исли потрогал ободранную скулу и почувствовал, как губы сами собой расползаются в обаятельнейшей улыбке. – Я, конечно, уйду, – сказал он, перешагнув через упавшего противника, награжденного прощальным пинком, – но, пока ваша деревня не пришлет гонца черным людям, я так и не скажу, кто из вас четырех йома. Мужики неуверенно переглянулись. – Врешь! – выкрикнул один. – Все брешешь, падла. У нас здесь никто не умирает! – Вру, конечно, – согласился Исли. – А кормиться в чужом городке – здорово придумано! Он поднялся за мечом и доспехами на чердак по скрипучим ступеням, не сомневаясь, что зерно упало в нужную почву. Пару дней мужики будут пить и куражиться, но чем дальше, тем чаще каждая долгая отлучка будет вызывать косые взгляды, а случись рядом чья-то пропажа или странная смерть, драки со поножовщиной не миновать. Ему не было их жаль. Уже у плетня его догнал прихрамывающий хозяин. – Господин, а насчет моей тещи! – проблеял он. – Насчет тещи-то!.. Бросил на землю передник и выругался тоскливо и зло.

* * *

Он мог бы не спать вовсе – и одну ночь, и две, и три, – но темное небо сгустилось тучами, и на землю хлынул такой ливень, что Исли мгновенно стал мокрым, как мышь в ведре. Он сошел с тракта, и укрылся в берлоге под корнями могучей сосны. Отжал сырые волосы, прислонился спиной к надежной твердости воткнутого в землю меча, закрыл глаза и сразу же ухнул в сон, предоставив одежде самой высыхать на нем. Ему снился прибой, запах водорослей и рыбы и морская вода. Зеленоватая и соленая, она поднималась все выше и выше, затопляя его по пояс, по грудь, пока наконец не достигла носа и рта и не хлынула в горло. Проснувшись, Исли увидел, что дождь перестал, а на дне берлоги собралась изрядная лужа, выкарабкался, перемазавшись в глине, и уставился на маленькие следы, в изобилии пятнавшие край ямы. Мальчик ждал его, сидя на поваленном стволе, похожий на грустную сову. Исли лениво зевнул, со вкусом потянулся и передернулся, как отряхивающая собака. Развязал штаны и зажурчал, поливая корни сосны. Мальчик отвел глаза. – Вот как мы поступим, – наконец сказал Исли, оправившись. – Я тебя выпорю, ограблю, свяжу в бараний рог и оставлю под этой сосной. Я ведь, как мы уже обсуждали, злой. Мальчик молчал, колупая слоистую толстую кору. – Мне не нужны ни провожатые, ни ученики, ни соглядатаи. У меня и так уже один есть. И, кстати, если мой черный коротышка знает о тебе, жди беды. Мальчик кивнул. – Да черт, – сдался Исли. – Ладно, можешь и дальше тащиться за мной, если тебе в ту же сторону. Но учти, я в любой момент могу тебя бросить. Когда надо, я могу двигаться со скоростью, превышающей воображение. – Он немного подумал. – Что-то еще я забыл. А! Имя у тебя есть? Не могу же я прилюдно называть тебя «мальчиком». – Эле, господин, – пропищал мальчик, скатился со ствола дерева и деловито потрусил в двух шагах.

* * *

Как выяснилось, Исли забыл о пище и о воде. Пока они шли через лесистую равнину Сикстен, им то и дело попадались журчащие ручьи, холодные и прозрачные, пахнущие травами и пыльцой. Мальчик лакал из них, как собака, забегал вперед, рвал кислицу и землянику, все время чего-то жевал, ну, или так казалось Исли. Но когда они вышли на покрытые разнотравием холмы Тулузы, ручьи ушли в землю, ягоды кончились, и у очередного разрушенного менгира мальчик сбился с шага, споткнулся и клюнул носом в землю. Да так и остался лежать, как Исли его ни тряс. Исли выругался, закинул его на плечо, подобрал грязный узел, который мальчишка волок с собой, и рванул напрямик через холмы так, что травы вокруг и небо над ними слились в широкие зеленые и голубые полосы. В Тулузе его приняли спокойно – без радости, но и без проклятий. Пока Эле отсыпался и отъедался (Исли без зазрения совести загнал его незнакомую монету), Исли пил. Он сидел в трактире над кружкой и развлекался тем, что то пускал винные пары в кровь, то, когда на лице трактирщика образовывалось четыре глаза, медленно «подтягивал вожжи». И, к вящему восторгу трактирщика, поднимал кружку – повторить. В какой-то момент к нему подсела девушка. Исли почувствовал боком ее уютное тепло, погладил под столом круглую коленку, улыбнулся и плеснул вина. Но, когда попытался скользнуть рукой ей за пазуху, промазал. И опять и опять. – Вот так-так! – с укором сказал Исли предающей его длани. И вскинул глаза. В дверях, хихикая, стоял Йенс. Йенс то поднимался в их общей иерархии до пятого номера, то оказывался разжалован во вторую десятку. С его слов, умение вторгаться в чужую силу йома у него обнаружилось случайно, но Исли не верил: с его точки зрения, у черноробых ничего не бывало случайным. При этом Исли считал, что они сваляли дурака, дав возможность контролировать силу такому бестолковому парню. – Привет, командир, вот так встреча! – продолжая хихикать, Йенс помахал ему рукой. Рука Исли повторила маневр, чуть не задев девушку по подбородку. Исли прислушался к себе. Было противно, точно под кожей копошился вбурившийся длинный червяк. Противоестественно. – Привет, дружище, – погрешил против истины Исли и, прикрыв глаза, высвободил ручеек силы. Не очень большой, но так, чтоб хватило. «Народная молодецкая забава – перетягивание каната, – подумал он. – Или, скорее, меряние рук». Никто в трактире не мог оценить их «дружеский поединок» по достоинству. Девушка рядом притихла, как мышка, видимо, ошарашенная присутствием сразу двух «белых воинов»; Исли рассеянно гладил ее по спине, а сам с закрытыми глазами расплетал и сплетал токи силы в своем теле. Йенс отчаянно пытался контролировать поток, но сила Исли уже текла в него – как пробивший запруду ручей. И Йенс в ней захлебнулся. – Командир! – испуганно вскрикнул он, когда на его лице вспухли вены, а плечи взбугрились узлами. – Это слишком! Я боюсь, что… Исли оборвал ток так резко, что Йенс пошатнулся. Привалился к опорному столбу. Его била дрожь. – Он перебрал, – сказал Исли испуганной девушке и вылез из-за стола. Подошел и похлопал Йенса по спине. – Больше не делай так, – сказал он, нагнувшись к его уху. И заботливо вытер Йенсу слюну, текущую из угла рта. – Или учись делать лучше. – Сколько в тебе силы, – пробормотал Йенс. Ноги его не держали. Он хихикнул из последних сил: – Сколько же ее, а? Номер Один? Да, тебе лучше не засовывать палец в задницу. – Не засовывай, – согласился Исли и поманил к себе девушку. – А то откушу.

* * *

Наверно, причина была в том, что он все-таки был очень пьян, возбужден, а в крови не улегся кураж потревоженной силы. На чердаке, который им выделили, он совсем забыл про спящего в углу Эле и, уже пристроившись к сладко всхлипывающей девушке, заметил, что тот невозмутимо пялится на них сквозь сумрак комнаты. Исли швырнул в мальчишку наручем, проворно развернул свою случайную подружку головой в другую сторону и продолжил начатое, постанывая от наслаждения и от злости. Глубокой ночью, когда безумная скачка наконец прекратилась, а утомленная девушка заснула, Исли натянул штаны и подумал, что зря все-таки вчера столько пил. Во-первых, столько хорошего вина перевел, во-вторых, затеял опасную игру с Йенсом. В-третьих – причина, по которой он был до смерти рад, что черноробые умники пока не научили их ковыряться друг у друга в мозгах, – в самом начале, когда безымянная девушка присела перед ним на корточки и потянулась, чтобы распустить завязки его штанов, а сама вопросительно подняла голову, ему померещились на ее лице совсем другие глаза. Горящие яростью и желанием серебряные глаза за длинной седой челкой. Он спустился на первый этаж, отыскал ведро с холодной водой и пил, пока не заломило зубы. Потом сел на крыльцо, взглянул на народившийся серп луны и подумал о том, что услышал вчера от Йенса – что дорога на запад расчищена и что, оказывается, в Тео его путь более чем две мили будет пролегать через земли Ригальдо. С этой-то мыслью Исли и уснул, и ему снилось, что он снова тонет, а из глубины вод, черных, как чернила кальмара, к нему тянутся щупальца и, обвив руки и ноги, ныряют ему под кожу.

* * *

В Торило он не оправдал ожидания встречавших его горожан. Исли исходил и облазил весь городок, прощупал каждый дом, каждую улицу, подолгу замирая у палисадников и вглядываясь в лица встревоженных людей, после чего возвратился в ратушу и угрюмо покачал головой. – Нет йома? – повторил серьезный мужик, по виду – городской кузнец. И опустил руки. – Нет и не было, – подтвердил Исли, глядя поверх его плеча. Солнце уже опускалось. Он потратил весь день в бесплодных поисках, и сейчас ему было нечего сказать этим людям. – Так ведь дети-то из домов пропадают! – выкрикнул кто-то из толпы. Какая-то женщина. – За полгода – уже шестой! Кто же их похищает, если не йома! Исли мазнул взглядом по лицам собравшихся и пожал плечами. – Кто угодно, моя госпожа. Мало ли сумасшедших. Мальчики или девочки?.. – Мальчики, – тяжело сказал городской кузнец. – Здесь нет и никогда не было ни одного йома, – устало повторил Исли, глядя на закат. – Нет даже остаточных обрывков их аур. Простите. Вам придется искать человека. Обыщите заброшенные колодцы, старую шахту, пещерки в лесу… Кто-то из родителей зарыдал. Ему было их жаль, но и только. Исли знал, что мир несколько шире, чем они могут себе представить, и в этом широком мире чего только ни происходило. – …следите за всеми остальными детьми. Куда они ходят, в какие игры играют, о ком говорят. И не прекращайте поиски. Йома убивает сразу. Человек – не всегда. «Кто-то из мальчиков может быть еще жив», – хотел договорить Исли, но его перебили. – Да чего с ним разговаривать! – желчно сказала другая женщина. – У таких, как он, нет детей и нет сердца. Ведь это ж ходячий клеймор. – Прощайте, – сказал Исли. Ему показалось, что только кузнец наклонил голову, как бы показывая, что понимает. Уже уходя, Исли слышал, как за спиной кто-то уговаривает рыдающую женщину: «Ничего, моя дорогая, мы пошлем запрос этим людям еще раз! Мы попросим, чтоб прислали кого-то получше!» Мальчишку Эле он нашел у реки, на мосточке, моющим руки в илистой желтой воде. Шуршала осока. Закат красил воду в багровый цвет. – Куда теперь? – невозмутимо спросил мальчик. – Ой… – Достало меня все. Держись крепче, – бросил Исли, сгребая его за воротник кожуха. Мальчишка судорожно уцепился за его пояс, и мир вокруг слился в алые и желтые полосы, а ветер засвистел в ушах.

* * *

– Эдо, – с благоговением сказал Эле, вскарабкавшись на похожий на каменную чешую отрог, и заглянул в пропасть. – Святая земля. Исли с подозрением взглянул на него. – Это по какой такой вере?.. Мальчишка не ответил, лишь полез выше, цепляясь за трещины в камне. Со скалы посыпались шишки и сосновые иглы. Исли тоже подошел к краю, наклонился, глянул в долину. Горы здесь были другими, в отличие, скажем, от того же Эгона: темные, обильно поросшие густым хвойным лесом. Каменные валуны и правда торчали то здесь, то там вертикально вверх. Между ними вздымались острые пики елей. К западу долина была открыта ветрам, ветки деревьев внизу шевелились, и сверху, где стоял Исли, могло показаться, что склоны живые – и дышат. В центре лежало темное озеро с гладкой водой, похожее на прикрытый складкой века сонный глаз. – Что ты там копаешься? – крикнул Исли. Они неплохо сократили путь на его раздражении, но теперь он немного устал и предпочел бы идти по лесу неспешно, чтобы не свернуть шею, поскользнувшись на камне или запнувшись о трухлявый пень. – Собираю свою дань Празднику, – с неохотой откликнулся Эле. – Я всю дорогу это делаю. У меня в мешке яблоко, и кизил, и колосья, и виноградные листья, и подсолнечник, и лещина, и вьюнок из Эгона, и горные шишки, и каштан, и икра лягушки… – На здоровье! – не удержался Исли. – …а теперь мне нужен висячий коричневый гриб. Мальчик помолчал, а потом бесстрастно добавил: – А в том городке, где я набрал лягушечьей икры, в камыше была спрятана лодка. Возле, кажется, дома священника. И она чуть попахивала кровью. Может быть, потому, что в одном из ее бортов торчал ржавый гвоздь, а на нем запеклась чья-то кровь. И присохли волосы. – Да ты что? – Исли отшвырнул лист кислицы, который вертел в руках, запрокинул голову. – Эле! Почему ты сразу мне не сказал?! – Я думал, белые воины не должны вмешиваться в дела людей, – невозмутимо откликнулся сверху мальчик. – Не преследуют разбойников, убийц… Не казнят и сами не нападают. Вам это запрещено. И это еще одна из причин, почему я пошел с тобой, – бесхитростно добавил он. – Потому что белый воин не причинил бы мне ниче… – Тихо, – оборвал его Исли. Меч с шелестом вышел из петли. – Что? – испуганно спросил Эле. – Что такое?! – Сиди там, – бросил ему Исли. Подошел к краю, всмотрелся в долину. Пнул мешающий ствол осины. Отправил вниз, в пропасть, пару камней. Густые папоротники внизу все так же шевелилились. – Эле, прячься и не вздумай вылезать, что бы тут ни происходило. – Да что там такое?! – Сюда торопится десяток-другой йома.

* * *

Такое случалось, но редко. Обычно йома промышляли по одному или два. Больше голодных ртов – больше опасность, что их заметят. Меньше еды. «Йома может притвориться кем угодно, – повторил Исли раз и навсегда затверженную фразу, – мужчиной, женщиной или ребенком. Вот дерьмо». Эти йома не притворялись. Сверху он видел не только их переливающиеся яркие ауры, но и темные серые спины, бугрящиеся узлами мышц, приплюснутые черепа и горящие ярко-желтые глаза – когда йома вскидывали головы и многообещающе поглядывали на него снизу. Еще несколько – он чувствовал – окружали его с боков. Йома знали, где он, и они его ждали. «Йенс – трепло. Тоже мне, расчищенная земля», – подумал Исли, отходя от обрыва и закрывая глаза. Сила поднималась в нем, плескалась от края до края, требовала выхода. Он позволил ей выйти совсем немножко. Ровно столько, чтобы почувствовать клеймор в своей руке как продолжение кисти, предплечья, плеча. Стать одним целым с его лезвием. Резать, кромсать и бить всем – острием, лезвием, гардой и рукоятью. «А может быть, Йенс сказал ровно столько, сколько ему приказали». Все это сейчас не имело значения. Исли успокоил удары сердца и, когда первый йома с ревом прыгнул на него – сверху, с горы, а не снизу, – ушел вбок и отрубил ему голову. Вытер лицо от горячей сиреневой крови. Перешагнул труп. Внизу было много чудовищ, и он собирался убить их всех.

* * *

– У-у-у-у! Он открыл глаза. Склон, папоротники и верхушки елей над ним все еще мельтешили в дурацком хороводе – наверно, он долго катился, пока не закончил свое падение. Потом мир остановился, и стало понятно, что Исли лежит между двух валунов, придавленный трупом йома, что из правого плеча у него вырван кусок мяса вместе с наплечником, а ребра и левая нога сломаны. Исли отпихнул труп, похлопал по мху рядом с собой, поискал клеймор. Меча не было. Он приподнялся на локтях и взвыл – левый бок нарывало болью, будто в него воткнули раскаленную кочергу. Исли зарычал, напрягся и выдернул «кочергу» – кривую грязную ветку, вонзившуюся в него, когда они с йома кувырком летели вниз, не удержав равновесия на камнях площадки, ставшей очень скользкой от крови и перемешанных с говном внутренностей. Повалился без сил на мох. Ноги были тряпичными. И еще – вот теперь, а не раньше – ему стало страшно. На склоне над ним кто-то тоненько выл. Из дырки в боку толчками выплескивалась кровь. Исли зажал рану и закрутил головой: – Эй, Эле!.. – У-у-у! – Маленький говнюк, – пробормотал Исли, кусая губы. – Если ты жив, ползи сюда. И скажи мне, есть ли еще йома и куда я девал меч… – Господин! Папоротники зашевелились, и в поле зрения Исли влез мальчик, живой и здоровый, только очень зареванный. – Йома больше нет, господин, ты порубил их всех в мелкие куски, ты крутился, как бес, а глаза у тебя горе-е-ли… – Тогда вот что, – пробормотал Исли, стараясь дышать реже и экономнее. – Тогда ищи меч, а если ты скажешь, что не можешь прикасаться к нечистому, я воткну тебе сапог в… только, вот слушай, Эле, это важно, если, найдя меч, ты увидишь, что я изменяюсь… Ты бросай его тогда к черту, Эле, и беги отсюда как можно дальше. Понял? – Понял, господин, – донеслось до него уже издалека и как бы сквозь шум прибоя, а потом пальцы Исли, дрожащие и скользкие от крови, легли на рукоять клеймора. И он с облегчение выпустил часть силы – не для смертоубийства, а для исцеления, – и начался совсем другой его бой, потому что сила взбурлила и попыталась заполнить его собой.

* * *

…черная пещера была как черная глотка, и Исли смотрел на нее сквозь колеблющиеся стебельки фиолетовой гвоздики. На меловой берег накатывало море. И было понятно, что надо решиться и либо войти в лижущий камни прибой, либо идти прочь, но там, в пещере, было что-то важное для него, не особо приятное, но свое. И тогда он выпрямился во весь рост, и с мечом в руке пошел через море к пещере, и та радостно распахнулась миллиардом клыков, а вода в гроте потемнела и черными щупальцами хлынула ему навстречу, норовя сомкнуться над головой.

* * *

Когда он очнулся, над головой у него чирикала птичка. Пахло костром. Косые лучи солнца падали между стволами деревьев, и в их свете над валунами стелился сладко пахнущий дым. Исли все так же валялся в папоротниках, между двух крупных камней, но дыра в боку затянулась, как и рана в плече, а нога больше не торчала под странным углом. Наверно, исцеление выжало из него последние силы. От лежания он замерз и затек. На груди знакомой тяжестью лежал собственный клеймор, упираясь рукоятью в подбородок. Под голову ему кто-то заботливо подложил узелок с тряпьем. – Эле! – позвал Исли, усаживаясь на мох, двигаясь медленно, будто старик. Его все еще слегка потряхивало, но это был терпимый озноб. Все хорошо. Он снова выжил, не перешел свой порог. Мальчишка примчался, как беспокойный щенок. – Жрать хочу, – сказал Исли, стуча зубами. – По-человечески. Готовь все, что есть. – Уже, господин! Исли медленно встал, растер лицо и на несгибающихся ногах двинулся к озеру.

* * *

Озеро было небольшим, очень темным, с торфяным черным дном. На воде покачивались желтые кубышки. У противоположного края болтались поваленные бурей стволы. Сосновые корни оплели берег, как лапы. Мыча от предвкушения, Исли расшвырял по траве перепачканный доспех, содрал заскорузлую, все в крови робу и ухнул с берега, распугав водяных ужей. Вынырнул, проплыл на середину озера и там побултыхался, разбрызгивая пахнущую летом и медом воду. Потом лег на спину и медленными гребками вернулся. Зачерпнул песка пополам с илом на дне и как следует растер себя, отполоскал волосы. – Эй, Эле! – крикнул он. – Брось кашеварить. Иди выкупайся, грязнуля, вода хороша. Ему не ответили, только по кронам деревьев зашелестел ветер. Зашуршали кусты. Исли прислушался, медленно вытер стекающие по лицу капли и отжал волосы, намотав их на кулак. – Иди и ты освежись, что ли, – сказал он, кусая губы. В голову ему полетели штаны. – Как-то не горю, – процедил с берега Ригальдо, держа в вытянутой руке его издырявленную, всю в бурых и темных пятнах робу. – Мне не требуется зализывать раны после бессмысленных эскапад. И швырнул ее следом за штанами. Исли засмеялся, отпрокинулся в воду навзничь, отплыл подальше и оттуда показал Ригальдо средний палец. Ригальдо на берегу фыркнул, как рассерженный кот, и утопал в кусты, побряцывая железом. Исли заложил руки за голову и уставился в небо. Жизнь была хороша.

* * *

– Вроде, это все еще земля Йенса, а не твоя, – сказал Исли, стоя на сосновой полянке в чем мать родила. Кусты вокруг костра гнулись под тяжестью развешанной на них формы. Штаны и рубаха паршиво отстирались. Исли сунул палец сквозь рваную дырку в ткани и крепко задумался, ждать ли еще куратора с новым обмундированием или после такой встречи с йома его уже списали со счетов?.. – Верстовых столбов не заметил, – огрызнулся Ригальдо. Он все поглядывал на снятый с костерка котелок и наконец не выдержал – достал из-за голенища ложку, зачерпнул и, вытянув губы в трубочку, как следует подул. Облизал ее и закрыл глаза. – Вкусно. Стряпуху себе завел?.. – Оруженосца. Так, значит, ты тоже нарушаешь предписанные границы?.. – Слушай ты, болван, – Ригальдо поднял на него глаза – светлые и невыносимо надменные. – Наверно, все наши парни уже в курсе, что Номер Один шляется по Острову взад и вперед, кладет на распоряжения черных и радует Совет пафосными заявлениями. Так что когда я почувствовал, что по западному тракту куда-то прет целая орда йома, я не сомневался, что все они идут навстречу тебе. – Занятно, – сказал Исли, рассматривая муравейник. – И ты, значит, рванул следом. Надеялся застать мой объеденный труп?.. – Надеялся снести тебе башку до того, как ты перейдешь порог, – лаконично ответил Ригальдо. Он еще раз зачерпнул в котелке и с большим удивлением сказал: – Черт возьми, вкусная ушица! Из чего сварена? – Каштан и лягушачья икра, – предположил Исли и, когда Ригальдо плюнул и выругался, не выдержал – рассмеялся.

* * *

Потом они вдвоем стояли на пригорке, разглядывая озеро, в котором туда-сюда плавал Эле. – …вот так и получилось, что он тащится вслед за мной, – закончил рассказывать Исли и почесал голый живот. – Надеется добраться до побережья к полнолунию, туда в свое время перебрались его родители, если я правильно понял. – А почему к полнолунию? – Какой-то местный праздник, – пожал плечами Исли. – Я стараюсь не распрашивать деревенских о традициях. Не хочу сболтнуть что-то, что их напугает или удивит. Никак не могу понять, какие из этих сел старые, а какие были заселены черными совсем недавно. И в религиях здесь теперь черт ногу сломит. – Я тоже, – кивнул Ригальдо. – Но села уже укрепляются. В Рабоне, знаешь, такой городок в центре, набирает силу новая вера. Мне кажется, пастыри там знают свое дело. – Им не позволят развиться, – поморщился Исли. – Империя их сожрет. – Если не забудет о них, – негромко сказал Ригальдо, и Исли посмотрел на него с удивлением. О, какие планы все они строили, когда их в кандалах везли сюда через бурное море! Побег, захват власти, триумфальное возвращение, месть! В ожидании подходящего случая они жарились на дорогах безымянного острова в дебильных железных сапогах и махали неудобными двуручниками в лесах и в сугробах. Но лабораторные пытки, мутации, казарменная муштра и особенно – монотонная, бесконечная, тяжелая и засасывающая работа вытравили почти из всех их эти дерзкие мечты. Еще очень мешала постоянная борьба с силой йома. Со своей силой. Иногда Исли казалось, что он убивает чудовищ и давит чудовище в себе уже лет двести, хотя на самом деле прошло года два-три. – Скорей это мы позабудем, кто мы и откуда, – пробормотал он. Мальчик наконец выбрался на берег и возился там на четвереньках со своим узелком, голая белая лягушка среди зеленых папоротников. – Никак не могу понять, сколько ему лет, – сказал Исли. – Почему-то не оставляет чувство, что что-то с ним не то… Эле выпрямился, вскинул голову, увидел их – привалившегося к стволу осины Ригальдо с мечом за спиной и Исли, рассеянно почесывающего идущий от горла до паха криво заштопанный сапожной дратвой «шов», – взвизгнул, как заяц, и ринулся в дальние кусты, затрещав ветвями. – Может быть, потому, что твой мальчик – девочка? – смертельно серьезно сказал Ригальдо и, оценив выражение лица Исли, захохотал.

* * *

Эле появилась не раньше, чем они покинули горный лес и вышли на плоскогорье, все изрезанное глубокими оврагами. Камень и известняк шли тут неровными слоями, местами им встречались наросты лавы. Ручьи, текущие к морю, были теплыми и дурно пахли. Попадались озера горячего ила и небольшие гейзеры. – Такая вот у меня веселенькая земля, – оскалился Ригальдо и глянул через плечо. – В самый раз для совместного путешествия. Исли обернулся. Эле брела за ними следом, маленькая и нахохленная. Исли, привыкшего видеть ее в кожухе и штанах, поразил ее наряд – она нацепила длинную, до пят, очень белую рубаху. На небольшой груди тяжело бряцало ожерелье из продырявленных монет. Соломенные волосы трепал ветер. В руке был зажат узелок с «былинками». – Красивое платье, – примирительно крикнул он. – Теперь издалека ты как маленький «белый воин». Девочка промолчала. – Хреновые комплементы, – бросил Ригальдо. – Особенно последний. Он на ходу повернулся к Исли и сощурился: – Ты ведь не позволяешь себе с ней лишнего? – Ох, заткнись, – поморщился Исли. – Я при ней напивался, оправлялся и разок был с женщиной. Ригальдо молча покосился, насмешливо похлопал в ладоши и ускорил шаги. Теперь Исли мог любоваться видом его белого загривка и торчащего в петле наискось, словно шампур, клеймора. – Что?.. Можно подумать, ты забыл наши гулянки. – Не забыл, – проронил Ригальдо. Пора было уходить со скользкой темы. Ригальдо обернулся назад и нахмурился. – Эй, ты. Исли просил отвести тебя в Лунную бухту. Это вроде как на моей части берега. Обычно я так не делаю, – сказал он и тряхнул головой. – Никаких передач «от села до села» и личной охраны. Но, раз Номер Один просит, отказать ему невозможно. Он такой убедительный! Эле застыла столбиком на вулканическом плато, а потом, всплеснув руками, со всех ног побежала к Исли. – Ты же обещал! – очень высоким, пронзительным голосом завопила она. – Извини, дитя, – Исли с сожалением посмотрел на нее сверху вниз, развел руками. – Я обещал провести тебя на запад, пока наши дороги будут совпадать, и я провел. Но теперь мне надо идти. Моя часть побережья лежит севернее. – Но йома… – Сейчас их здесь нет, – перебил Ригальдо. – Я отлично потрудился – так, что любая козявка вроде тебя может спокойно дойти по плоскогорью и одна. Правда, здесь нет ни одного человеческого жилья. Все рыбацкие поселения в округе какие-то вымершие. Но я тебя провожу. Только кормить не обещаю. – Тебе нечего бояться, – подтвердил Исли. – Тебя поведет наш лучший воин. Уж я-то знаю. Ригальдо нахмурился. Кажется, маленькая лесть Исли не сработала. Исли который год гадал, каково это – носить впереди себя такую болезненно раздутую гордыню. «Были бы у Ригальдо яйца как его гонор, он бы на них катился вперед, как на двух колесах», – вспомнил он слова кого-то из парней. Кажется, снова Кроноса. – Но я видела сон, – Эле просительно смотрела на него, задрав голову. Черные узкие глаза сверлили его, как два бура. – О том, кто будет рядом в ночь моего Полнолетия! Это должен быть ты! Прошу тебя, проводи! – Эй, – Исли поскреб шов на шее, – ты мне больше нравилась мальчиком. Тогда ты вела себя лучше. Тогда она заплакала. Исли нерешительно посмотрел на Ригальдо. – Даже не думай, – процедил тот. – Я не позволю тебе даже шагу сделать по патрулируемой мной земле. Это мое право. Только если ты победишь меня, здесь и сейчас. – Иди в жопу, Ригальдо, – ласково сказал Исли. – В самую глубокую и темную жопу. Море чувствовалось уже совсем близко. Исли слышал за отрогами, как оно глухо шумит где-то внизу. Кажется, этот западный берег был обрывистым и высоким. – Прощай, малышка, – сказал Исли, протягивая руку. – Хорошего тебе праздника и богатого урожая. Эле шагнула вперед, стиснула его руку холодными пальцами. Исли вздрогнул. Его словно шарахнуло слабым разрядом. Легкие искристые токи возбуждения пробежались под кожей предплечья, прошли по спине, отдались в животе. Исли почувствовал, как где-то внутри него голодно шевельнулась плоть йома. – Я уже не малышка, – сказала Эле, глядя ему в глаза. – Скоро мое Полнолетие. Меня встретят сестры и братья и проводят к великому празднику. Я родилась на Чистой Земле в дни осеннего листопада и жила ради этого дня.

* * *

Берег уводил его к северу. Исли шел по едва заметной тропе по краю обрыва, поглядывал вниз, где бесновалось накатывающее на скалы море. Из клубов пены торчали кривые острые камни, похожие на клыки. Над волнами носились тоскливо орущие чайки. К вечеру быстро темнело. Не сразу, но он начал замечать, что природа меняется. Холодало. Начали попадаться смерзшиеся с камнями глыбы льда. Изо рта при дыхании вылетал пар. Исли немного погонял кровь по жилам, чтобы не мерзнуть, но теперь волосы вокруг лица торчали сосульками, а на лезвии меча и на нагрудных пластинах выступил иней. Снизу, от моря, поднимался туман. Исли всегда поражался тому, как быстро на этой затерянной в океане земле меняются пояса растительности и погоды. Леса и пустыни, виноградники Муха и сплошные ледяные ущелья Альфонсо – маленький остров вместил в себя их все. Исли не оставляло ощущение, что этот край был задуман кем-то миниатюрным раем. Для кого угодно, но только не для них. Несколько раз ему попадались добела объеденные и отполированные ветрами кости каких-то гигантских животных и постоянно – руины. В лесах, пустынях, горах и полях. Небо совсем почернело, и в нем замаячили звезды. Исли обратил внимание, что берег вроде бы начал понижаться, и там, впереди, где земля наконец сливалась с водой в полосе длинного мыса, приветливо вспыхнул и замигал свет от факела или масляного фонаря. Недоверчиво усменувшись, Исли начал спускаться. Каменная тропа здесь явно носила следы человеческой обработки – в ней угадывались ступени. Правда, многие из них выщербились, пообились, на некоторых наросли створчатые раковины, невесть как забравшиеся на такую высоту, и жесткая, как кольчужная сетка, трава. Каблуки сапог Исли громко звякали при каждом шаге. Из темноты под ноги ему покатились камешки. Держась одной рукой за ступени, Исли вскинул голову. На каменном бордюре выше него в темноте светилось белое платье. – Эле?.. – напряженно спросил Исли. – Какого черта? Белая фигурка сделала шаг вперед, и Исли сильно сжал челюсти. Не Эле. Девушка казалась старше, немного выше и двигалась более плавно. Светлые волосы были длиннее. В остальном она смотрелась просто копией Эле – такая же тощая, скуластая, черноглазая. И лопоухая. «Меня встретят мои сестры и братья», – вспомнилось ему. А больше он ничего не успел подумать, потому что она на него бросилась. Гибкая и быстрая, она прыгнула сверху, обхватила обеими руками за шею, закинула ногу на бок. Конечно же, он не вытащил меч. И, конечно же, они не удержали равновесия. Так и покатились вниз по ступеням, и Исли ощутил своей спиной, крестцом, ребрами все выбоины и все острые кромки. Куда-то загремел, свалившись с крюка и усвистав по камням, его клеймор. Исли думал, что они рухнут вниз и разобьются в лепешку. Этого не случилось – они с белой девушкой скатились на маленькую площадку, видимо, промежуточную на длинном спуске. Воняло рыбьей чешуей и водорослями. Что-то хрустнуло у Исли под затылком. По уху потекла слизь. «Чаичьи яйца, – с облегчением понял он. – Я упал на гнездо». – Погоди ты, стервоза, – выговорил он, силясь оторвать от себя девушку в белом платье. – Отвяжись, дура! Куда там. Цепкая и сильная, она оседлала его, обхватив голыми тощими руками и ногами. Зашарила по его форме, принялась тереться промежностью. Под рубашкой на ней ничего не было. И хуже всего – каждое случайное прикосновение к голой, холодной и гладкой, как у лягушки, коже, вызывало в нем вполне однозначную, хоть и насильственную реакцию. Возбуждение. И, протестуя, в ответ заворочалась сила йома. – Хватит! – рявкнул Исли, поднимая ее на вытянутых руках. И снова рявкнул ей в лицо, понимая, что глаза у него уже желтые: – Разорву! Она было опешила, а потом выгнулась дугой и пиксляво заверещала: – Йо-о-ома! Набрала в грудь воздуха и зашипела на него. И тогда – Исли даже моргнул, зачарованный, – узкая щель ее рта разошлась в стороны, раскрываясь навстречу ему пастью с острыми и тонкими, как рыбьи иглы, зубами. А потом ее голова треснула, как дыня, сжатая с обеих сторон сильными ладонями. Девушка заколотила руками, мотнулась, несколько раз вздрогнула и обмякла. Подол белой рубахи стал горячим и мокрым. Исли брыкнулся, скатывая с себя труп. – Фу, погань, – сказал над ним хриплый голос. Небо заслонила крупная тень. Отчетливо запахло мускусным зверем. – Командир, ты там живой?

* * *

Палатка на мысу была слишком маленькой для двоих, особенно если одним из двоих был Даф, поэтому они предпочли посидеть на камнях снаружи. Справа и слева громоздился лед. – Я себе не поверил, учуяв твою ауру со скалы, – сказал Исли, откусывая жесткий серый хлеб и запивая его дешевым кислым вином из чужой фляжки. – Ты так и не ответил, как тебя сюда занесло. – Я к тебе шел, – хмуро и медленно сказал Даф. Он сидел на корточках и сосредоточенно отскребал руки от крови и мозгов. Потом нюхал их и снова мыл в морской воде. Исли терпеливо молчал. Он по опыту знал, что с Дафом нельзя быстро. – Я хотел с тобой поменяться, – через некоторое время созрел Даф, – чтоб, значит, самому тут служить. Думал, что ты будешь не против. – А где ты служил до этого? – Вкруг Рабоны, – сказал Даф, и лицо у него стало кислое, будто он хлебнул забродившего молока. Исли присвистнул. – Там же самый центр острова, Даф, – как можно дружелюбнее сказал он. – Много деревень, люди, трактиры, еда, церкви… – Вот они где, – ухнул, как топором рубанул, Даф и провел себя ладонью огромной руки по горлу. – Люди эти и ихние, значит, попы. Командир, ты знаешь, я старался. Мне, значит, сказали: руби больше йома, Даф, и вернешься домой. Я рубил. А эти визжат, и попы ихние меня кропят водицей. Один звезданул по хребту хругью. – Хоругвью, – поправил Исли. – Ты знаешь, я человек прямой. Я забил бы ему эту хрувь в пасть, чтоб из жопы торчала, но черные морды сказали: тогда казнят. А я не хочу, – он вздохнул тяжело. – Я домой хочу. Вот, как только услышал от Йенса, что тебя перевели, и решил: попрошусь. Чего тебе, значит, тут в рыбьем краю торчать. А мне поспокойней вдали от попов будет. – Даф, – Исли прожевал, запил. Хотел похлопать детину по плечу, но передумал, зная, что Даф неконтролируемо может разозлиться. – Но я же пока еще не Совет. Даф нахмурился. На его лице отразилась тяжелая работа мысли, затем оно просветлело. – Это верно. Но теперь-то ты вроде как мой должник, Номер Один. Потому что, мне чуется, я тебя спас. От той бешеной сидхи.

* * *

Подъем по ступеням занял у него больше времени, чем спуск. Еще дольше Исли искал свой меч по камням, но в конце концов нашел. Даф в это время стоял, сгорбившись, на площадке, поставив ногу на бок мертвой девушки, и равнодушно катал ее туда-сюда сапогом. – Да, – задумчиво сказал Исли, вставая над трупом. – Надо что-то решать с телом. Если, как ты говоришь, они не люди… – Люди, как же, – тяжело бухнул Даф и наставил носок сапога девушке в лицо. – Командир, ты же видел. Сидхи они остроухие. Я у себя дома не в городе, я в деревне жил, – признался он так, словно это вызывало у кого-то сомнение. – У нас деды этих сидхов хорошо помнили. Как они в лодках своих из-за моря приплывали и грабили. Детей похищали, дома жгли. Потом прекратили. А шутка такая осталась: как по весне гусеницы яблоню точили, дед ковылял и кричал: «Дави этих сидхов ушастых, Дафка!» И я давил, – с мрачным удовлетворением заключил он. – А почему, как ты думаешь, они прекратили набеги? – Ну дык повывелись, – удивленно, как будто не мог понять, что смущает Исли, пожал широченными плечами Даф. – Это ж видно. Все эти башенки, замки… Это все их, сидхово. Это здеся они раньше везде жили, – пояснил он. – А потом и повывелись. Выжали их. – Кто? – спросил Исли, завороженный глубиной Дафовой мысли. – Может быть, йома, – подумав, сказал тот. – А может быть, люди. Ну, то есть мы. А может, еще кто-то. – А ты, значит, все это в своей деревне узнал о сидхах? – Не, я от рыбаков местных, – Даф сморщил широкий нос, махнул на север. – Тама рыбачья деревня. Они на белуг, на тюленей, морскую рыбу охотятся. Там люди попроще, не то что в Рабоне, – вздохнул он. – Все про сидховы лунные пляски мне рассказали… – Лунные пляски? – Исли вскинулся. – Какие еще лунные пляски? – Обычные, – насупился Даф. – Что в красную луну лета или в черную осени все выжившие сидхи собираются и танцуют на скалах. А кто им попадется живой, тому смерть, – серьезно сказал он. – Того они или убьют, или затрахают до смерти. – Ага, – кивнул Исли и скоренько стал карабкаться вверх по лестнице. Говорить, в общем-то, было больше не о чем, но на полпути он обернулся и спросил: – А если они «трахаются» с людьми, как ты говоришь, может, они все-таки немного люди?.. – Командир, – снисходительно, словно разговаривая с ребенком, откликнулся снизу Даф, – ты там, дома, с драконами воевал, а не хочешь признать нечисть нечистью. Даже йома в личине с людьми трахаются. Так разве ж они люди?.. Он засопел, поднял мертвое тело на руки, а потом размахнулся и скинул его со скалы.

* * *

«Ах, Эле, Эле, – укоризненно думал Исли, двигаясь по берегу в обратную сторону, – как ты слукавила. И как же мне теперь поступить?» Даф проводил его до половины пути, а потом повернул назад. Перед этим Исли дал ему обещание, что претендовать на холодные северо-западные земли, пасущихся там йома и прозябающих рыбаков ни в жизни не станет. Когда он заикнулся о поисках Лунной бухты, Даф сплюнул на камни и покачал головой. – Да ну. Если бы меня спросили, стоит ли из-за кого на этом острове жопу рвать, я бы сказал: не стоит. И грузно утопал обратно. «С одной стороны, Даф прав. Если кто-то из остроухих по пути нападет на Ригальдо, их останется только пожалеть. С другой… Эле, Эле. Нам стоит поговорить о твоих сестрах». Теперь Исли на ходу все посматривал на море. Над ним поднималась луна. Очень белая и такая огромная, что напоминала посыпанный мукой круглый противень. На нее наползали облака, но было заметно: луна уже совсем полная. Исли проверил, как ходит в петле за спиной меч, и поднажал по обрыву так, что только камни из-под ног полетели.

* * *

Каменистое плоскогорье кончилось перед рассветом. Исли вступил на территорию зеленых холмов, покрытых сочной густой травой, в которой торчали высокие камни и вспыхивали звездочки дикой гвоздики, увяз в ней по пояс и медленно двинулся к краю. Трава расступалась перед ним волнами и поднималась позади, как нетронутая. Укрывшись за большим вертикальным камнем, Исли увидел бухту. Ее образовывал длинный высокий мыс, забирающийся далеко в море, как изогнутый драконий хвост. Луна бледнела, но по воде от нее все еще тянулась серебрящаяся дорожка. От дальнего конца мыса летел протяжный тоскливый звук плачущей струны. И был еще один ориентир – ярко светящаяся впереди, раздражающе знакомая аура Ригальдо. «Твою же мать, – подумал Исли с необъяснимым смирением. – Но в конце концов, это я сам тебя туда отправил.» Что-то изменилось вокруг: ветер стал более соленым, прибой шумел глуше, а далекая струна набрала силу, и ее резкий, тонкий звук, высокий, как голос Эле, впилился под своды черепа. Небо багровело. Море под ним было цвета мясных помоев. Из трав на мысу поднимались сидхи, все как на подбор скуластые, черноглазые, лопоухие. Все светловолосые, как будто вышедшие из одной утробы. Все в длинных, до пят, хлопающих на ветру белоснежных рубахах. Встав лицом к тающей луне, сидхи вскинули руки, и Исли увидел, что в них они сжимают цветы. И колосья, и ветки, и листья, и плоды, и еще какой-то неразличимый издалека мелкий былинный сор. Пение тонких высоких голосов наложилось на визг струны. Тысячи цветов полетели в морскую воду. «Вот славно, – подумал Исли, всматриваясь из-под руки. – Праздник урожая. Но где же ваш самый главный плод?..» Эле была где-то там, впереди, он не сомневался. Так же, как и Ригальдо. Судя по ауре, последний пока был жив. Исли выступил из-за вертикального камня, медленно двинулся вперед. Сидхи повернулись к нему единым слитным движением. Он увидел десятки лиц, в основном женских, не молодых и не старых. Некоторые сильнее напоминали ему лицо Эле, некоторые меньше. «Даф был прав, – подумал он. – Вы, ребята, повывелись. Возможно, вы понимаете это, потому и ищете слияния с людьми. Но что-то должно быть еще. Вряд ли вся эта компания собралась здесь, чтобы просто потрахаться на скалах». На дальнем конце мыса обозначилась некоторая процессия. Сколько-то крошечных белых фигурок спускались к воде. Исли не было нужды догадываться, кого они волокут, распятого на горизонтально расположенном щите. «Пещера, – подумал Исли и почувствовал, как отчего-то похолодели пальцы рук и ног, словно им резко пережали кровообращение. – Там должна быть пещера. Грот. Эле, ты к этому так торопилась?» На стеблях травы впереди и сбоку от него обильно запеклась кровь. Исли сделал еще шаг вперед и понял, что густая зеленая поросль скрывает под собой. Он чуть не наступил на тонкую белую руку. Перешагнул аккуратно разрубленный труп. По чистоте среза опознал и удар, и клеймор. Еще одно тело лежало поодаль, еще и еще. И еще. «Ригальдо здорово проучил вас, ребята, но вы все равно как-то его забороли». Процессия в конце мыса скрылась из виду. Ближайшие к Исли сидхи снова подняли руки, в которых, вместо цветов теперь были изогнутые кривые ножи. Маленькие изящные рты приоткрылись, превращаясь в зубастые пасти. «Прикосновения, – подумал он, прежде чем они все вместе бросились на него. – Главное – не дать вам к себе прикоснуться, потому что вас много, а ваши руки ну очень хитры. Но у меня длинный меч и немножечко больше, чем у вас, опыта. Я смогу». Исли запрокинул голову, чувствуя, как шевелятся токи силы в его руках и ногах, клеймор в кулаке звенит, как живой, а во рту появляется вкус железа и соли. На искаженных торжеством лицах ближайших к нему сидхов как отражение в кривом зеркале, выступили сомнение и страх. Но задние напирали на первых, поэтому им ничего не оставалось, как напасть. Когда сидхи налетели на него все разом, их кровь очень быстро разбрызгалась в стороны, а высокие предвкушающие крики стали возгласами боли и страха. «Я – ходячий железный клеймор». «Я – косарь». «Я – жнец». Под ногами и вокруг чавкало, хлюпало, в лицо плескало горячим, трава, заплетающаяся вокруг его сапог, наконец-то примялась и стала тяжелой и мокрой. Он наступал на упавших, топтал раненых. Железные сапоги очень славно дробили кости. Пальцы чужих рук, тянущиеся к нему со спины, соскальзывали по пластинам доспеха, а в следующее мгновение хрупкими белыми червями летели на землю. «Эле, девочка, такого ли праздника ты хотела?..» Все кончилось очень внезапно: вот только что он с кем-то дрался, а вот уже стоял один, запрокинув голову и сорванно дыша. Кровь на нем и вокруг была отвратительно красной. Уцелевшие сидхи улепетывали от него прочь, и их лица, обращенные назад, были обычными лицами – напуганными и злыми. – Герой, – пробормотал он, утерев ладонью пот и слезы. – Целое племя вырезал. Оказывается, в своем неспешном танце они добрались почти до самого края мыса. Здесь его встретила только бедная рыбачья избушка из сложенных друг на друга плоских камней. Сети вокруг нее уже совсем сгнили. Исли заглянул внутрь, но нашел лишь сваленные в изобилии ветви, листья, цветы, плоды и початки. И брошенные на этой куче штаны и робу Ригальдо, и его сорванный, покореженный доспех. Вниз, к воде, вела очередная лестница, прорубленная в камнях. Исли как стоял, так и сел, глядя на заливаемую волнами нижнюю ступень. Перед его лицом покачивалась дикая гвоздика. Луна на розовом небе угадывалась лишь по очертаниям огромных кружевных дыр. Визгучей струны больше не было слышно, но Исли казалось, что она все равно поет где-то под землей, раз ее отзвук по-прежнему отдавался в его черепе. И, о смех и грех, он все еще чувствовал свечение ауры Ригальдо. – Стоит ли оно того? – спросил он у вод и ступеней. – Вот это вот все? Махнул рукой и полез по ступеням в воду.

* * *

Пещера пряталась в скале, и ее дно по самые колени скрывала вода. И, разумеется, из ее темного зева в Исли сразу же прилетело стрелой. Он был к этому готов и отбил ее, как и две следующие. А потом скользнул стрелку за спину и снес ему голову. Следующего, который еще только целился в Исли дрожащими руками, он опрокинул навзничь и стоял сапогом у него на груди, пока вода не перестала пузыриться. – Даф сказал, что вы вроде как и не люди, – объяснил он молчащей пещере. – Значит, смертной казни за вас не полагается. Даф сказал… Я послушался Дафа. Ха-ха-ха! Он прошел мимо прячущегося за камнями сидха – обострившееся чутье подсказывало, что тот дрожит. Молча показал ему острием меча на выход. Тот промчался, подскальзываясь в воде, что-то благодарственно бормоча. Исли проводил его мутным взглядом. Струна все не умолкала. Очень болела голова. Чем дальше, тем глубже становилась вода. С опозданием, но Исли попытался сообразить, прилив сейчас или отлив. Не вспомнил. Выругался, помотал пальцами перед глазами и, спотыкаясь, двинулся дальше. Путь был долог. Пещера уводила вглубь скалы, куда не проникал солнечный свет. Между камней бились слежавшиеся, сгнившие пласты веток и какого-то камыша. Исли догадался, что это остатки предыдущих приношений, скопившиеся за долгие годы. Вода уже доставала ему до груди. Исли нес клеймор над водой и думал о том, что он найдет в конце. Своим измененным зрением он уже видел, что дальний край пещеры приближается. И что, кроме свисающих к воде сталактитов, ничего важного там нет. А в конце его ноги потеряли опору, и, шатнувшись назад, он понял, что чуть было не свалился в глубокий колодец – выемку под уходящей вниз стеной И, что не могло не волновать, из этой глубины пробивался свет. – Придется нырять, – пробормотал Исли. Он прикинул, не сможет ли пробить каменную стену насквозь. Он сумел бы, но не был уверен, что своды тоннеля не обрушатся ему на голову вместе со всей скалой, образующей западный берег. «Хотелось бы знать, в каком состоянии они тащили туда Ригальдо, что он не сопротивлялся, – подумал он, делая глубокий вдох. – Без сознания? Или без рук, без ног…» Ярость решила. Он задержал дыхание и нырнул. Оцарапал темя, потерял один сапог. И вынырнул из колодца на той стороне, мокрый, тяжело дышащий, злой. Откинул с лица прилипшие волосы, оглядел освещенную чадящим факелом пещеру. Ригальдо был там, с руками и даже с ногами. Он лежал, распятый на большом плоском камне, и от вида тянущихся к кольям канатов, сдерживающих его, Исли стало смешно. Для Ригальдо эти колья были как… прутики. Он с легкостью мог бы порвать канаты, если бы захотел. Но он не хотел. Он был абсолютно голый, и по нему, низко стелясь, ползали две остроухие девки, а третья сидела у Ригальдо на лице, широко разведя в стороны колени, и по характерным движениям можно было предположить, что Ригальдо увлеченно сосет ее нежный бутон. – Ну блядь, – в тишине, наполненной мокрыми звуками и глухими ударами бьющегося где-то совсем рядом в скалу моря, сказал Исли. – Приплыли. Когда верхняя сидха повернулась к нему и зашипела, он без разговоров ударил ее рукоятью в лицо. Двух других наградил шлепками меча по оттопыренным ягодицам, избегая прикасаться к обнаженной коже. Он больше не хотел убивать. – Кыш! Топайте домой! – он погнал девушек в сторону колодца. Наверно, его вид был страшен, потому что послушались все три, даже та, которая держалась рукой за окровавленный рот. Косясь на него блестящими черными глазами, девицы по очереди соскользнули в воду. Исли невесело подумал о том, устроят ли они засаду на той стороне пещеры или же впрямь поплывут домой. Он добрел до плоского камня и рухнул на него. Было ощущение, что череп жмет его мозгам так, что скоро выдавит их через уши. Хотелось блевать. – Ригальдо, эй, Ригальдо, – он подергал его за плечо. Голова Ригальдо мотнулась, он протестующе замычал. Глаза у него были прикрыты, дыхание – как у спящей собаки. С мокрой белой челки все еще текла вода. В углу рта поблескивала слюна. Возбужденный хрен стоял, как у кобеля в охоте. Бог знает, чем он там грезил, но просыпаться точно не желал. – Не говори мне, что они сожгли твои мозги, – пробормотал Исли, обрывая веревки. – Как же мы поплывем… Он подвел под плечо Ригальдо руку, пытаясь его приподнять, и тут Ригальдо, резко вскинув локоть, зажал его шею в захват так, что наклонившемуся над ним Исли осталось только упереться обеими руками в камень. Притянул – и поцеловал, энергично двигая челюстью и языком. Глаза у него все еще были закрыты, а морда – блаженная. Наверно, в мечтах он все еще трахал ту девку. Всех трех. – Ах ты, скотина, – пробормотал Исли, отпрянув. Со смешанными чувствами облизнулся и утер губы. Примерился – и в отрезвляющих целях хлестнул Ригальдо по щеке. И по другой тоже. Из-под века бессознательного Ригальдо выкатилась прозрачная слеза, потекла вдоль скулы и там засохла. И почему-то эта слеза потрясла Исли больше, чем весь этот чертов праздник Урожая и все сидхи вместе взятые. – Давай же, герой соитий, – он подпихнул Ригальдо под ребра. Прижал к себе его голову. – Если выберемся, пойдем в самый лучший бордель. Я… В голове у него потемнело. Он выругался, сжал виски и сполз вдоль камня. Уперся лбом в холодное голое плечо Ригальдо. И увидел Эле. Наверно, она пряталась за нагромождением камней у дальней стены пещеры, а теперь выбралась и стояла в изножии камня, все в той же своей белой рубахе, прижимая к тощей груди ржавый жертвенный серп. Исли помотал головой. – Парень ты или девочка – я выпорю тебя одинаково. Брось эту штуку, Эле. Не надо здесь находиться. Здесь… плохо. – Я знаю, – прошептала она. Исли видел, что она тоже плачет. – Я так рада, что ты пришел. Я всегда знала, что это должен быть ты. – Девочка, – он начал выпрямляться, но приступ боли заставил зарычать и согнуться, держась за лоб. – Черт, что такое… Я устроил резню там, наверху, Эле. Я убил твоих родных. – Я знаю, – она обошла камень. Ее маленькие бледные стопы были в песке и грязи. Белая рубаха липла к телу. – Я чувствовала, что они умирают. Сначала было больно, а потом – хорошо. Потому что они умирали во славу. – Во славу кого? – Исли шмыгнул носом и с интересом уставился на свою ладонь. Кажется, из ноздрей у него текла кровь. – Моря и земли, – очень серьезно сказала Эле. – Они были частью меня, сколько я себя помню. Я видела их в снах. – Сны, в которых тебя затопляла вода, – Исли облизнулся. Кровь была соленой и жидкой. – Ну да, – Эле стояла перед ним, маленькая и дрожащая. – Я знала, что ты поймешь. Я ведь так долго вела тебя сюда, чтобы ты понял. Она склонила голову, и Исли чуть не заорал. – Эле, что ты сейчас делаешь?.. Вместо ответа она отшвырнула нож, быстро шагнула к нему и положила на его виски руки. Ее прикосновение было сродни удару под дых. – Море и земля, – шептала она, в то время как его била дрожь. – Пещера и вода. Это все – я. Я – в камне и листе этой земли, в хвое и в болотной ряске, в соли и в пене. Хребты Эгона – мои ребра, Лотрек – груди, озера Эдо – глаза, а эта пещера мой зев… Она менялась. Лицо огрубело и пошло чешуйчатыми наростами. Плоть на скулах и висках, на локтях и тазовых костях вытянулась, длинные подрагивающие тяжи выметнулись и прилипли к сводам пещеры, окрепли и затвердели. Ноги от колен расплелись лентами, их кольца упали на пол и тихонько зашелестели внизу. Эле нависла над Исли, распятая на своих отростках. На коже ее лба проступил узор прожилок березового листа, рядом топорщились еловые иголки. Белая рубаха повисла клочьями, разорванная выбухающими из-под кожи щупальцами. Глаза распахнулись – огромные, черные, как глубокие торфяные озера. И вместе с тем она крепко и очень любовно продолжала сжимать лицо Исли в ладонях. – Почему ты прилепилась ко мне? – прохрипел он. Было тяжело, но он хотел узнать все до конца. Эле задумалась. По ее лицу прошла рябь, как по поверхности мельничного пруда в ветренный день. Откуда-то сверху закапала вода. – Потому что мне требовалась охрана, – прошелестела она. – Йома, эта напасть, эти новые твари, были повсюду… А потом я узнала тебя. Ты был самым опасным. Первым среди воинов. Тогда я решила привести себя сюда. Взять твое семя, твое сердце, чтоб взошел новый урожай, народилось новое племя… Исли засмеялся. – Эле, ты глупенькая девочка. Ты понятия не имеешь о сути воинов. Наше семя не даст тебе ничего, мы пусты и бездетны, как йома, плоть которых в нас вложена. Нашей силе не нужно продолжать род и поддерживать жизнь, взращивать урожай и во что-то там верить. Она хочет только жрать. Несколько шипов с размаху впились ему в плечи и между ребер. – Ты лжешь, – пробормотала Эле. – Все подчиняется кругу жизни. И йома такие же. Вы, воины, уничтожаете их, но их поголовье не становится меньше… – Нет йома-женщин и йома-мужчин, – ласково сказал ей Исли. – И нет йома-деток. Их не становится меньше, потому что есть в этом некая скверная тайна черноробых. А мы убиваем их, чтобы вернуться домой. А если затрачиваем на это слишком много сил, то становимся хуже йома… Иди-ка сюда. Я тебе покажу… Он положил ей ладони на талию – на то, что должно было быть талией, – и, преодолевая сопротивление, заглянул в глаза. Их все еще связывали ее шипы. И когда Исли высвободил часть силы, Эле покачнулась и закричала. Он напрягся – и стиснул ее бока, а потом потянул в противоположные стороны, сжимая пальцы ставших очень длинными и когтистыми рук, и тогда внутри Эле что-то лопнуло, а он продолжал тянуть, разрывая так и оставшееся девственным чрево. Эле завопила еще громче, а потом осипла, захлебнулась криком, с удивлением глядя на торчащее у нее из груди острие клеймора. Вибрирующая в мозгу Исли струна оборвалась. А затем клеймор сделал фи-и-ить, фи-и-ить – и вместо одной Эле повисли две половинки. Она задергалась, посмотрела на Исли с глубоким укором и изумлением. И ее черные, как чернила кальмара, глаза остановились и затянулись тусклой рыбьей пленкой. Шипы, впивающиеся в тело Исли, обмякли. – Простите, – с кривой усмешкой сказал голый и страшный Ригальдо. – Я не хотел прерывать вашу беседу, но вы так невежливо прервали мою… Эй, что, мать твою, ты творишь?! …потому что это так опасно и сладко каждый раз – выпускать силу, как движение мускулов во время сношения, как непреодолимая тяга наконец-то дойти до конца, за грань, и кто бы знал, какая тоска каждый раз возвращаться обратно, когда каждая жила и кость в тебе ноет, точно в сотый раз прищемленные яйца. – Не смей! Не смей, слышишь?! – Ригальдо брызгал слюной и орал, орал, и куда-то волок его, и все время бил, попадая то в лицо, то в ухо, и Исли хотелось сказать, что он слышит, потому что Ригальдо голосит, как базарная баба. Но он не мог. А потом его сунули головой вниз, прямо в сумрачно плещущий подводный колодец, и вода хлынула ему в нос, в рот и в уши, и он наконец перестал видеть, слышать и чуять и с облегчением поплыл куда-то в темной бесконечности.

* * *

…Господин, господин. Мальчик, сидящий на корточках, шельмовски поправил колпак, надвинув его на одно ухо. Костер перед ним лизал сухие былинки. – Ты всегда побеждаешь? – Пока везет. Вокруг них простиралась желтая степь, а где-то, на самом горизонте, искристо сверкало море. – Может быть, ты думаешь, что и меня победил? – Я ослабил тебя, – сказал он, заложив пальцы за окованный металлом пояс. – Вырезал твой народ. Сидхи или умрут, или сольются с людьми. Не скоро кто-то придет, чтобы тебе поклониться. – Это так, – согласился мальчик Эле и подсунул под щеку кулак со сбитыми костяшками. – Но ты тоже уже побежден. Знаешь, почему?.. – Почему? – Потому что на этой земле всегда будут нуждаться в чудовищном боге, и здесь и сейчас – ты должен знать – ты первый на него кандидат. Мальчик засмеялся высоким тоненьким смехом. …Посмотри!.. И он посмотрел и увидел.

* * *

Он видел остров и омывающее его море, видел вмерзшие в камни льды, видел, как земля отдалилась от него вниз, слышал чье-то чудовищно шумное дыхание. Он тряхнул головой и бросил тело вперед, и тогда небо и горы слились в смазанные полосы, а земля послушно легла под копыта. Он видел рядом со своим лицом сумрачное лицо Ригальдо. Очень светлые, невозможно холодные глаза и искусанную нижнюю губу. А потом Ригальдо сказал: «Ладно, раз ты этого так хочешь, – и Исли испытал сложное желание одновременно выгрызть ему язык, вырвать печень и заставить кричать от счастья. Он видел сомкнутые ряды девушек с мечами и в белых доспехах, со светлыми волосами и строгими юными лицами. Некоторые из них были остроухими. Девушки собранно двигались на восток, туда, откуда, он знал, отправляются корабли на материк. Туда, откуда он был родом. Домой. А себя он уже не видел, потому что на остров пришел новый бог – женщина, и все небо закрыли ее сильные крылья.

* * *

…Когда он пришел в себя, то долго кашлял, а изо рта и ноздрей у него бежала морская вода. Тогда его бросили, наконец, откачивать, и он сел, стуча зубами, и невнятно сказал «спасибо» Дафу, молчаливой горой возвышающемуся над ним даже сидя на корточках. – Ты же не собирался за нами идти, – наконец выговорил Исли. Даф, потупившись, неуклюже пожал плечами. – Я подумал, что стоит поглядеть, кто из вас сдохнет, – буркнул он. – Чтобы, значит, занять его место. – И случайно откачал… – Исли закрутил головой. – …нас обоих? Перед ним простиралась Лунная бухта, совсем обыкновенная при свете позднего утра, и луны уже никакой давно не было, и сидхов не было тоже. На ветру мокрое лицо коркой стягивала соль, и невыносимо зудела в местах ран отрастающая молодая кожа. Их с Ригальдо мечи были рядом, прислоненные к стене рыбацкой халупы, и Исли обрадовался им, как родным. Сам Ригальдо одевался здесь же, повернувшись к ним с Дафом спиной, и по его резким движениям нетрудно было догадаться, что он в ярости. Исли покосился на его белый загривок и усмехнулся. Он не знал, какие сны посещали Ригальдо в пещере Эле, но примерно мог себе представить. Ригальдо, видимо, что-то почуял, потому что, не обуваясь, развернулся и со всей дурацкой мочи засветил Исли в зубы. Даф изумленно хрюкнул. – Я бы тебя всего в кровь измолотил, – безо всякого выражения сказал Ригальдо, – за то, что расхаживаешь по моей территории. За твоего милого спутника и Лунную бухту. И за то, что ударил меня в пещере. Не думай, сука, что я не помню. – А я бы поцеловал тебя за это от души и взасос, – безмятежно сказал Исли. – И за то, что ты меня вытащил. Но мне показалось, что у тебя что-то прилипло вот здесь… – он дотронулся пальцем до своих губ. – И я не уверен, не пизда ли это какой-нибудь сидхи. «Но больше никаких спутников, – подумал он, глядя в затягивающееся облаками небо, лениво прислушиваясь к кудахтанью Дафа и бессильной брани Ригальдо. – Ни мальчиков, ни девочек. Никого, кто может посчитать меня хозяином, другом или богом. Никогда. Ни разу».