Здравствуй, Лето

Каждые семь секунд один человек сходит с ума. Я думаю, скоро настанет моя седьмая секунда. — Макс Фрай.

Середина лета. Сегодня, на удивление, тепло и солнечно. На удивление? О, да! Последние несколько недель выдались ужасно дождливыми. С каждым днём дожди становились всё сильнее и холоднее, а среднесуточная температура уменьшалась просто в геометрической прогрессии. А ведь речь идет о середине лета! О том времени, когда должно быть невыносимо жарко, солнце должно сиять ослепительно ярким диском высоко над головой в безоблачном небе, легкий ветерок должен серебряной музыкой играть в листве деревьев и щекотать лица счастливых малышей, родители которых вывезли их на озеро, подальше от городской суеты. Ну да… Должно. Только вот лето, судя по всему, и само решило рвануть в отпуск. Сегодня был первый день без дождя, поэтому её даже под угрозой пыток нельзя было затащить с улицы обратно в здание. Однообразный пейзаж она столько раз видела из окна, что смогла бы с закрытыми глазами пройти всю территорию комплекса и ни разу не споткнуться. И все же, ей искренне хотелось верить, что в каждом дне есть что-то особенное, что добавляет красок и деталей тому, что она видела множество раз. Сейчас на часах одиннадцать пятьдесят утра. Через пару минут в главное здание быстрой и смешной походкой просеменит старшая сестра Лоуренс, чтобы позвать всех на чай с чем-то, что, по её мнению, имеет просто божественный вкус и незаменимую пользу для организма. Разумеется, это было не так, хотя, кто здесь решится сказать что-то против? Потом, около часа дня, они все дружно сядут собирать пазлы или будут играть в логические игры. Ровно в три придет доктор Чествик — он ненавидел опаздывать ни на секунду (серьезно, он их даже считал) — и заберёт её на очередную, каждодневную беседу. Свое расписание она знала наизусть и каждый день надеялась, что та «другая» не появится. Надежды, конечно, были тщетными. Она приходила всегда. А если уж «она» появилась, то это было пострашнее ядерной войны. По крайней мере, так говорили. — Милая, время чая! — зовет сестра Лоуренс, повышая голос до невыносимого визга. Однако девушка, сидящая на улице, не отвечала. Она всё слышит, но не хочет никакого чая. Она знает, что сестра сейчас придет, а потому неосознанно старается скрыться от неё, заворачиваясь в свои плечи, как в одеяло. Вот уже слышны быстрые шаги сестры по гравийной дорожке: быстрые, нетерпеливые, раздражительные. Слышится её частое пыхтение и тяжелое дыхание. Сестре довольно трудно передвигаться так быстро, ибо дама она добротная, в теле, с большой, тяжелой грудью и короткими ногами. Старшая сестра Лоуренс — женщина прошлого века, а потому отношение к другим, особенно к пациентам, у неё соответствующее. Кажется, ей было около шестидесяти пяти, но на заслуженную пенсию она не торопилась, считая своим священным долгом помогать «несчастным ближним своим». Да, конечно, она была такой заботливой, что повеситься хотелось. И не сказать бы, что она была злой или жестокой — нет, скорее, надоедлива, приставуча и просто невыносима в своей убивающей доброте. У сестры было смешное, морщинистое лицо, на котором обычно было довольно странное выражение: то ли вечного испуга, то ли удивления; широкий лоб, тонкие губы и строгие серые глаза, которые терялись под тяжелыми веками. Её внешний вид не менялся никогда: всегда белоснежный, накрахмаленный халат, седые волосы, туго завязанные в низкий пучок и эта дурацкая белая шапочка на голове. Сестра прекрасно знала, что девушка никуда с улицы не уйдет, но считала своей обязанностью настоять на обратном. — Ты сидишь здесь всё утро. Неужели не проголодалась? Сегодня у нас к чаю пряники, — сестра говорила каким-то притворно-сладким голосом, таким же сухим, как и её пряники. Мотнув головой, девушка продолжила сидеть на своем месте. Ей было неуютно в присутствии старшей сестры. Периферическим зрением она видела, как на лице миссис Лоуренс отображается целый спектр эмоций: от удивления до кипящего раздражения. Причем, эмоции так молниеносно сменяли одна другую, что казалось, будто у сестры спазмы лица. Однако, больше не проронив ни слова, она развернулась и ушла. У девушки в запасе еще час, потом придется вернуться — игры и пазлы входили в обязательную программу лечения. В голове почему-то крутилась странно-навязчивая мелодия, ритм которой она отбивала пальцами по колену. И где она только успела услышать эту песню? От доктора Чествика? Вряд ли, у него совершенно не было слуха, и пел он отвратительно. В рекламе медовых колечек для завтрака? Нет, сейчас она точно не сможет этого вспомнить. К сожалению, час пролетел, как один миг, и ей приходится возвращаться. В библиотеке за длинными столами уже собрались все остальные, однако большинство кучковались строго определенным образом — как их тому научили. Несколько мужчин, уже далеко за пятьдесят, сидели в дальнем углу и увлеченно играли в карты. Ей всегда было интересно узнать, во что они играют, а, главное, на что? Ведь денег им не давали. Но сестра никогда не разрешала к ним присоединяться, зато она всегда подбирала интересные книги, поэтому хотя бы за это её стоило благодарить. Всех вместе пациентов собирали только в двух случаях: во время прогулки и во время таких групповых занятий. Всё остальное время женщины были в женском отделении, мужчины, соответственно, в мужском. — Сегодня Конан Дойль, дорогая? От внезапного голоса доктора Чествика над ухом, она буквально подпрыгнула на своем месте, чуть не выронив книгу. — Ох, прости, я тебя напугал? — ласково улыбнулся он. — Не против пообщаться со мной сегодня? Она не понимала, почему доктор спрашивает нечто подобное, ведь она была обязана разговаривать с ним. Это было «частью индивидуальной лечебной терапии». Беседы с доктором Чествиком обычно проходили в его кабинете — в просторной комнате, отвратно зеленого цвета, с кучей книжных шкафов вдоль стен. Зачем, интересно? Все и так прекрасно знали, что доктор не особенно-то увлекался художественной… да и любой другой литературой в принципе. Но, вероятно, это делало его умным в глазах остальных. Ей объяснили, что для людей с таким статусом, как у доктора Чествика, это важно. Ей пришлось снова сесть на тот же потертый и уже порядком перекошенный стул, который доктор (непонятно, конечно, в каком из измерений) считал весьма удобным. Единственной вещью, действительно заслуживающей внимания в кабинете, была картина, висящая на дальней от входа стене, прямо над головой доктора Чествика. На ней было изображено море. Она никогда не была на море, но была уверена, что там очень красиво. — Итак, — доктор наконец перестал катать ручку по столу и, дружелюбно улыбнувшись, посмотрел на девушку, — как ты спишь? Всё хорошо? Она в ответ просто неопределенно пожала плечами. В смысле, хорошо? Ворочается ли она во сне? Да, кровать очень неудобная. Просыпается ли она среди ночи? Обычно нет. Снятся ли ей кошмары? Нет, ей ничего не снится. Давно. — Понятно, — доктор кивнул, сделав несколько пометок в своем журнале. — Сестра Лоуренс сказала мне, что при хорошей погоде ты много времени проводишь на улице. Тебе больше нравится на свежем воздухе? А Алисе? Вы так и не общаетесь? Она коротко кивнула. — Может, ты все же поговоришь со мной? Я не смогу тебе помочь, если ты и дальше будешь так упорно молчать. Она только открыла рот, но тут же его закрыла, начав дрожать. На мгновение закрыв глаза, она поняла, что проваливается куда-то очень глубоко. В один момент её окутала кромешная тьма. Сделав глубокий вздох, она распрямилась, легким движением руки откидывая за спину волосы. Закинув руку назад, она оперлась локтем на спинку стула, демонстративно закинув ногу на ногу. В её глазах не осталось ни намека на доброту и теплоту, в них был лишь строгий расчет и настоящий зимний холод. Поза её была вызывающей, а в голосе не было ни капли дружелюбия: — Вы знаете, как нервируете эту девочку? Доктор следил за этими изменениями во все глаза, даже приподнявшись на своем месте и чуть подавшись вперёд. — Что ж… — кашлянул он, опускаясь обратно в кресло и старательно подбирая слова. Он никогда не знал, как следует с ней себя вести. — Рад, что хотя бы кто-то из вас со мной общается, Алиса. Как поживаешь? — Будьте оригинальнее, док. Ваши вопросы настолько же тривиальны, как и вы сами, — презрительно фыркнула Алиса, откинувшись на спинку стула. — Триви… — доктор буквально задохнулся от возмущения и подобной наглости с её стороны, но поспешил медленно выдохнуть и улыбнуться, как ни в чем не бывало. — Алиса, почему я тебя нервирую? — Начнем с того, что я говорила не о себе, так-то внимательно вы меня слушали, — Алиса совершенно не была увлечена беседой и отвечала только потому, что так доктор быстрее бы от неё отвязался. — Вы нервируете её, но она в этом, конечно же, не признается. Ей будет весьма неловко сказать такое вслух. — Алиса, ты должна признавать, что вы с ней — один человек. — Я признаю, что когда-то так и было, а сейчас мы обречены сосуществовать, как сожители в одной телесной оболочке. Мои слова не слишком умны для вас, нет? Справляетесь? — Алиса как бы невзначай вставляла такие насмешливые лирические отступления. — Но, знаете, что самое худшее? То, что такой совершенно некомпетентный в вопросах психиатрии «доктор», считающий расстояние от сортира до своего кабинета в секундах, изо дня в день пытается промывать мне мозги. Ну и кто из нас, по-вашему, более сумасшедший?

***

— Это шутка?! Парень, стоявший у стойки продавца в книжном магазине, возмущенно орал уже минут пять. Он маячил из стороны в сторону, словно у него было шило в заднице, и раздраженно размахивал руками. Владелец магазина — пожилой англичанин, не терпящий шум в любом его проявлении, в данную секунду проходил все круги ада, вынужденный слушать весь этот поток негодования. Жена его предупреждала, что решение принять этого парня на работу — первый признак маразма. Он до последнего это отрицал, но сейчас-то и сам начинал в это верить. Темноволосая, весьма привлекательная, но истерично орущая особь мужского пола, извергающаяся самым конченными ругательствами, звалась Лео Уордом. Он тоже был англичанин, какой-то, правда, испорченный англичанин, ибо такое поведение для представителей английского контингента было, в принципе, не характерно. Собственно, только из-за его происхождения старик его на работу-то и взял! Поговаривали, что парень был тем еще смутьяном, часто ввязывался в драки и всевозможные скользкие истории. Он взял его на работу на свой страх и риск, но до сегодняшнего дня всё было складно-ладно. Уорд вовремя доставлял все заказы и даже мог управляться с магазином в отсутствии старика, а тут на тебе! — Бунтовать вздумал, сопляк?! — с грохотом уронив стопку книг на стол, старик не выдержал, обернувшись к парню, прожигая того яростным, острым взглядом. — Ты окончательно из ума выжил, старик! — Лео знал, что выводить хозяина магазина из себя совершенно не стоит, но он был так зол, что ничего не мог с собой поделать. — Ты отправляешь меня в психушку?! — Если ты и дальше продолжишь так истерить, то, богом клянусь, я еще и лично на тебя смирительную рубашку надену! — Кишка то не тонка, болезный? — Ради всего святого, тебе двадцать пять лет, Лео! Я попросил тебя только отвезти книги в психиатрическую клинику, а ты с припадка тут родишь сейчас! — О, нет… — резко опешил парень, поубавив обороты. — Говорят, что рожать так же больно, как заживо гореть, так что я воздержусь, пожалуй. — Лео! Картинно закатив глаза, юноша со вздохом упал на стол и, надув губы, начал обреченно вырисовывать кончиком указательного пальца завитушки на его лаковом покрытии. — А что, если психи нападут на меня? — Тебе всего лишь требуется оставить книги в приемной и получить подпись о получении. Они уже оплачены, не усложняй, — старик бережно упаковывал книги, полностью игнорируя взгляд Лео. Судя по всему, последний надеялся старику мысленно башку взорвать, тогда это было бы логичной причиной остаться в магазине до его закрытия. Так, мол, и так, простите, не смогли доставить заказ, у нашего главного голова лопнула. — Я цветами никогда не увлекался, но на мою могилу ты обязан будешь приносить самые дорогие белые розы. В память о моей самоотверженности и невинности. — Проваливай, сопляк! — гаркнул на парня старик, сунув ему в руки книги. Он еще хотел ему весомого пинка дать для скорости, но Лео уже скрылся за дверью. — Невинный, блин, как же… Если он невинен, то я — его обожаемая Марго Роби… кем бы она не была.

***

Он остановился перед воротами. Большое здание, цвета слоновой кости, весьма располагало к себе своим внешним видом: стены чистые, окна белые пластиковые, с такими же белыми решетками, газон и кустарники у фасада ровно выстрижены, к главному входу ведет ухоженная дорожка гравия. Лео бы никогда не подумал, что это здание — дом безумия. Может, ну их, психов? Сейчас он развернется, прогуляется до ближайшей школы и преспокойно оставит книги там. Нет… Не вариант. В этом случае старик точно его четвертует. — Надеюсь, вы стоите моей месячной премии, ребятки, — тяжело выдохнув, Лео открыл калитку, решительно ступая по той самой ухоженной дорожке гравия.