Рейра

Четко помнила – был последний концерт их главного за пять лет турне, одно из тех событий, что не пропустишь при любом раскладе. У нее были месячные второй день, и боль была настолько сильной, что заглушала рев усилителей и громкий голос Такуми, отдающего ей команды. Петь почти машинально – высший пилотаж мастерства, классика жанра, профессионализм как он есть, как на иконе. Ей почему-то было противно смотреть на красивую и бледную от анальгетиков певичку на боковом экране с длинными розовыми кудрями. Она казалась ей искусственной, как пластмасса. Ей удалось допеть – она упала на диван, не заботясь о фиолетовых розах и стразах в волосах, глаза болели от софитов, внизу живота пульсировала такая же утомленная и измученная матка. Тогда-то и пришел к ним Рен на прослушивание, на пробу, на удачу, на шанс. Она слышала звук его гитары, услышала не ушами – они были неспособны уже ни на что, она ощутила, как колебаниям его струн отвечает ее напряженное тело, успокаиваясь, расслабляясь. Доползти до студии – невозможно, подойти к нему – немыслимо. До самого конца она лежала на мокром от пота и крови диване и слушала, слушала… Потом в Лондоне она рассказывала ему о том, как он усмирил бушующую раз в месяц внутри нее женщину, он смеялся. Как-то сразу – как и с другими – без приличий, без правил, теплое, чуть вульгарное общение на них четверых, он вливался в него. Тогда-то она и забралась в словарь японских имен, чтобы увидеть изображение лотоса напротив его имени, ни черта несимволично. День сменялся днем, ночь – ночью. Одна песня сменялась другой, один концерт другим – чертово колесо жизни крутилось мимо нее, не сквозь, как ей иногда хотелось. Она, поющая принцесса, иногда, лежа в ванной, звонила старым приятелям, а потом провожала их неудовлетворенная ни на вздох. Одиночество не давило уже – оно стягивало виски металлическим обручем, сухое, холодное, ненастоящее. Как фиолетовые розы на концертном платье. Как улыбка Такуми на красивом лице. Такуми, кстати, не заслужил такой обиды, он даже никогда не целовал ее, зная о ее патологической тяге к невозможным отношениям. Она никому не рассказала, что все-таки переспала с ним, три месяца спустя его присоединения к группе, даже самой себе внушила, что это просто ее фантазия. Он был мертвецки пьян, она – мучалась похотью как обычно. Никакого удовольствия, господи, о чем она вообще думала?! Банальное «всунь-высунь» в ее возрасте – даже не смешно уже, а противно. Ей мечталось, что будет вспышка страсти, а ей пришлось самой раздевать его, вместо разорванной рубашки и помятого нижнего белья. Даже возбуждение его было не таким, как ей думалось, его к ней не то, чтобы совсем не тянуло, скорее, просто имело место и не более. Он не облизывал ей пальцы и не целовал ее сережку в пупке – потом просто уснул и она, никем незамеченная, выскользнула в пыльный коридор, в трущобы млечного пути, в никуда – и даже слезы на выступили от обиды, пусто. Соскользая по двери своего номер вниз животом на мраморные плитки, она чувствовала только дикую неудовлетворенность, а пульсация в матке отдавала теперь в голову и уши. Больше обнаженным его она не видела, но и страдать от этого не страдала. Старый приятель Такуми, с которым она виделась на вечеринках, стаскивал с нее платье романтичнее, фактически. Она распевалась перед записью на балконе отеля, огромной лоджии, залитой искусственным, как и она сама, светом, натягивая модный сползающий свитер на голые плечи, стягивая расплетающуюся косу – как будто и не замечала его осторожный почему-то взгляд сквозь матовое стекло. Ей хотелось выглядеть невинно и притягательно, но именно в такие вот моменты хлопали дверьми Наоки и менеджеры, орал очередной любовнице в трубку Такуми и тупая мелодия звонка в номер наигрывала странный слащавый мотивчик, напоминающий ей похоронный марш. Лотосы распускались недалеко от нее – она не дотягивалась, хоть и носила корону из розовой бумаги, хоть и мечтала о принцах упорно и без выходных. А свитер соскальзывал с плеча и соскальзывал, хотел порадовать хозяйку. Рен уже выходил из номера. И опять же недалеко от нее – на расстоянии метра или светового года – она поет, он аккомпанирует ей. Главные герои этой сказки, на них все взгляды и проклятья. Рейра дура, ей иногда даже казалось, что он специально наклоняется с гитарой пониже, чтобы она, невысокая и усталая, не поднималась на цыпочки – не издержки работы, а может, забота… Оборачивалась, когда ощущала на себе напряженный взгляд Такуми – не одобрял он ее увлечений, хотя Рен и не был увлечением. Она слишком сразу же увидела фото красивой девушки во внутреннем кармане, поэтому это была только забота, а не ласка или там нежность. В терминах она была сильнее, чем в жизни. Девушка с фото была всегда перед ней, когда она нечаянно касалась Рена, передавая ему ноты или кетчуп – рука одергивалась сама собой, хотя она отчаянно пыталась обратить на себя его внимание, как дети стараются при визите гостей – просто так, инстинктивно. Она полагала, что ее мысли написаны у нее на лице – но также отчаянно ревновала Наоки к фанаткам, а Такуми даже к самому себе. Но, может, ревность к Рену была написана у нее не на лице – а пониже, на уровне сердца или матки, или печени – плевать, лишь бы орган был жизненно важным. Быть просто увлечением уже некрасиво, ей не девятнадцать, чтобы списать на похоть. Она пыталась не думать о себе плохо, но, надевая наушники, снова чувствовала, как пульсирующая волна тотальной пустоты внутри успокаивается, как тогда год назад, едва она различала в гуле рок-мотивы героя второго плана, гитару Рена. А может, имело место самовнушение, чтоб его. А может, ей вообще пора было лечиться. Потом она просто смотрела на нее, открыв рот – опять же, как глупое дитя, настолько красивее она была в жизни, эта девушка с фото. И хотя ревности к ней она не чувствовала, ее кольнуло от мысли, что кого-то Рен доводит до оргазма в этом мире. В отмеску она написала очередной слащавый хит, разрушив все мечты девушки с фото на удачный дебют. Но сладкую свою месть она осуществила между делом и даже как бы нечаянно, впрочем, даже по приказу Такуми. Она его слушалась. Когда в ее жизни появился Син, времени на мысли и мысли о времени начали обходить ее стороной, потому что любая шлюха отнимает много времени, пусть даже такая особенная. Репетиции кусали ее, она кусала губы – и платила мальчику за то спокойствие, что он дарил ей. Одной вспышкой пролетела беременность подруги Такуми – но резонанса не последовало, хоть она и ждала. В ее жизни появилась некая влюбленность – в жизни Рена появились наркотики. И глядя, как он дрожит, доставая сверток из кармана, начинала дрожать сама, чувствуя себя виноватой перед ним и перед миром вообще. Модный свитер также соскальзывал с плеч, обнажая ее пустое нутро – Син звенел зажигалкой перед ее широко закрытыми глазами, стараясь не разбудить, стараясь не успокоить. А Рен уезжал с концерта в ночь на большой скорости, не сводя с нее напряженных, уже ему не принадлежащих глаз, через матовое стекло дешевых очков. За два дня до его смерти у нее снова начались месячные в обрамлении упаковок анальгетиков и грелок в меховых муфточках. Она отсчитывала деньги для Сина, оставляя пачку закладкой в словаре японских имен, напротив изображенной лилии. Четко помнила.