Братьям по лету

      Дружище, спасибо тебе, что не забыл, хоть мы и не знакомы, что пришел сюда по наитию, не ведая пути, и что принес в котомке нечто, чего раньше не существовало. Помнится, в войну были лесные братья, а мы — братья по вечному лету, точнее, Лету, единому и неделимому, и даже когда все спокойно, мы продолжаем вести бой — бескровную войну с обыденностью, с оскудением душ, с самими собой.       Мы уже давно переросли юношескую восторженность и подростковую беспечность, наш романтизм настоян на толике жизненного опыта и оттого лишен пустой наивности — да и наивен ли был тот, кто бросил вызов ветряным мельницам? Наши мельницы обдают нас ледяным потоком скуки, мечут нам в лицо клочья слежавшейся серости, пытаются сбить с ног и загнать обратно на проторенную колею рутины, и их мельтешащие крылья задушенно шелестят: «Будьте суше, будьте тише, прячьтесь в щели, словно мыши…». Планы пытаются взять нас в плен, проблемы ставят нам препоны, но в животе порхают бабочки, а бабочкам ни к чему ни пятилетний, ни бизнес-план, и мы вновь вырываемся на волю — вечные однодневки, прикинувшиеся неповоротливыми, покладистыми, практичными гусеницами.       «Не желаете ли эликсира молодости или нанотехнологий для продления жизни?» Увольте — старение начинается лишь тогда, когда окончательно убеждаешься в невозможности перемен, а бабочки обреченно складывают крылья и расползаются по трещинам сердца, чтобы вскоре стать пылью времени. Мы знаем, что вырастить молодильную яблоню под силу каждому, надо лишь отыскать подходящие семена и регулярно подпитывать саженец, защищая его своей верой в несбыточное от непогоды. И мы ликуем, глядя, как пестрые красавицы перелетают с одного дерева на другое, опыляя цветки, а наш сад крепнет и тянет ветви к солнцу, и, отправляясь в дальний путь, мы спокойны: наши яблони видны отовсюду и не захиреют благодаря новым садоводам.       А теплым июньским вечером, когда души распахнуты навстречу небу, в дверь нашего временного пристанища стучится усталый путник, и мы безошибочно узнаем эту короткую дробь, эту поступь, этот горящий светлой болью взгляд. Ему за тридцать, даже под сорок, он малоулыбчив и обращен одновременно вовне и внутрь себя и тревожно прислушивается к натянутой между грудной клеткой и высокой бесконечностью струне. Он тоже еще помнит, зачем смотрят на облака и как парят, едва касаясь носками земли, он чертит вечерами — в тетради ли, на холсте ли, между линий ли нотного стана — планы побега из собственной крепости, он продолжает слышать сквозь толщу лет голос не избранной когда-то дороги, и мы без колебаний впускаем его, дружески хлопаем по плечу, даем глотнуть из фляги живительной настойки наших идей и мыслей и приносим еще одно кресло.       «У него глаза тихи, тихи, он немолод и небрит, небрит…»       Безразлично, локоны какого цвета зовут его вдаль — главное, что он пытается сохранить и преумножить красоту и человечность вокруг себя, переделывая мир и изменяясь вместе с ним. И наутро, покинув кров, мы вновь движемся вперед причудливой, нескладной, разношерстной армией — с Алисой в кошельке, с Леной на «торпеде», с расколотой безоблачностью в душе. Наши близкие с трудом принимают такую, на их взгляд, блажь, если вообще знают о ней, и мы вынуждены прятать эту нерациональную, незрелую сторону себя от посторонних глаз, а порой даже смущаться ее. Тем не менее, это не двойная жизнь, не игра на два фронта, да и вообще не игра — это происходит в параллельном потоке сознания, одновременно с рутиной, бытовыми радостями и горестями, совершенно независимо от них, и необходимо нам как воздух. Мы четко осознаем разницу между любимыми и возлюбленными, не боимся проводить черту между женами и дамами сердца, и неуклонно чтим рыцарский кодекс, никогда не пересекая запретного рубежа. Дети ждут нас дома с работы, но и под далекими деревьями терпеливо ожидают нашего возвращения те, кто обязан собой нашим мыслям и творчеству, и мы чувствуем себя в ответе за них.       И так будет продолжаться, пока плодоносит наш яблоневый сад на солнечном склоне. Присаживайся к огню, старина.