Выбор

Она такая же, как они — дело не только в лице, в глазах или пухленькой нижней губе: такой же характер. Она строптива — какой была Кэтрин, какой была Татья. Это должно быть потрясающе смешно, что она вступила в сговор с Элайджей против него, Клауса. Татья объявила себя женой Элайджи, Кэтрин соблазнила и обхитрила его, а эта — Елена — вступила в сговор. Это чертовски смешно, но Клаусу не до смеха. У него есть выбор, то, о чем никак не мог догадаться Элайджа, когда спасал свою возлюбленную Катерину. И Клаус должен сделать его прямо сейчас, не позже чем появятся первые лучи солнца. Клаус думает об этом и пытается подать ей руку, помочь ей встать. Елена смотрит на него со всей ненавистью, на которую способна, и встает сама. Она высокомерно проходит мимо него, и Клаус чувствует себя дураком. Это поразительный талант — овечка на скотобойне фыркает на своего палача, и палач чувствует себя оскорбленным. Они всегда так поступали, обводили его вокруг пальца, хитрили с ним — все трое. Он не прощал. Не прощал ни унижения, ни своего безумия, ни как они сводили с ума одним и тем же лицом, а потом плевали в душу. Но с ней такого не будет. Клаус слишком долго ждал этого мига и слишком много боли претерпел от этих двойников. Теперь он решает её судьбу. Время пришло. Он подходит сзади, охватывает её талию руками и вгрызается в шею. Кровь двойника имеет особый и приятный привкус. Сладковатой струей она входит ему в горло, и Клаус чувствует что пьянеет. Шальная мысль проникает в его голову, он разжимает зубы и вдруг вновь прокусывает Елене шею. Елена не кричит, она дергается в судороге, у неё перехватывает дыхание, и она выдыхает тихий и короткий стон. Ему это нравится, возможно, именно этого он хотел больше, чем самого ритуала. Инстинкт заставляет его желать выбрать всю кровь из её вен в одно мгновение, он не сдерживается, прижимает её сильнее, но заставляет себя остановиться и с неохотой отводит голову. Елена, еще едва держащаяся в сознании, рефлекторно хватается за его руки, чтобы не упасть. Вряд ли в ее голове может вертеться хоть одна связная мысль. И Клаус уверен, что она не унизит его в который раз за эту ночь. В кругу из огня мало что видно остальным зрителям, и у Клауса есть еще время для размышления. Он вырывает свои руки из её хватки и подхватывает едва не упавшее тело, теперь крепко сжимая ее грудь и шею. Для того, чтобы сделать выбор, у Клауса остаются считанные секунды. Он осторожно гладит её по шее ладонью, едва касается аккуратной груди, проводит по талии и, дойдя до бедра, резким движением прижимает её ближе. Со стороны это наверняка выглядит, как просто попытка придвинуть её к себе, встать в более удобную позу для того, чтобы допить этот сосуд. Но Клаус пытается понять собственные чувства. Нет, здесь не могло быть никакой любви, но есть другое — влечение. Влечение не к женщине, а ко всем её трём ипостасям, которые отвергали и унижали его. Уязвленное самолюбие, которое требует от всех Петровых больше чем их кровь, больше чем спасение от проклятья. Самолюбие, рождающее желание получить то, что недоступно, не потому, что оно так нужно, а потому, что недоступно. Кэтрин как более стойкая и более виновная перед ним будет претерпевать пытки снова и снова, а Елена… Елена может сгодиться и для иных интересных забав. Страсть охотника не к жертве, а к охоте, к чувству победы. Клаус понимает, что сделать выбор он не может, но с другой стороны, выбор у него только один, и возможно, он обеспечит головную боль ему на пару десятков столетий, но он просто не может так легко отпустить их, Петровых. Он вгрызается в свое запястье и мысленно отмечает, насколько же вкус крови Петровой-Гилберт слаще его собственного, запрокидывает её голову и прислоняет свою рану к её губам. Клаус слышит вопль Стефана и качает головой: настолько любит свою женщину, что боится того, что она станет вампиром, как он? Второй герой-любовник и брат Стефана стоит поодаль и не то умнее младшего брата, не то злее, но Клаус на каком-то глубинном уровне чувствует, что весть о превращении прекрасной Гилберт в вампира Деймона если не обрадует, то уж точно не расстроит. Может, он больше любит её, а может — больше желает видеть темную сторону её души. Кровь гибрида мгновенно исцеляет Елену, она дергается и пытается коснуться собственных губ, Клаус дает ей несколько мгновений на осознание произошедшего, и когда она готовится не то сказать что-то, не то закричать от отчаяния, вгрызается в её уже зажившую шею снова и гораздо глубже. Теперь она кричит от боли. Несмотря на внешнее сходство и легкое возбуждение Клауса, это все-таки не похоже на секс. По крайней мере, после первого раза боль женщины не меньше. Елена уже наверняка потеряла сознание и, если её отпустить, повиснет тряпочной куклой. Он делает несколько последних глотков и понимает, что высушил её до конца. Он отпускает руки, и она безвольно падает. Клаус думает о том, чтобы лишить её возможности даже думать о суициде, чтобы она не могла уйти от его игры. Но сила оборотня начинает резко давать о себе знать, и Клаус, рыча от боли, уходит прочь от неё. Нет, Деймон о ней позаботится, где-то внутри он даже будет благодарен Клаусу, ведь Елена не будет винить Деймона в том, что исполнилась его заветная мечта. А Клаус… у него есть еще века, чтобы избрать тактику поведения с Петровой-Гилберт — ухаживать за ней, сломать её, уничтожить или возвеличить. Он изберет свой путь, он найдет, как отомстить за их зло, за свою гордость, за тысячу лет фантазии о том, как и что он делает с каждой из них — убивает ли, обладает ли или уничтожает на их глазах все, что они любили. Он еще изберет свой способ мести.