поэтам не нужны зеркала

Комната была до краев наполнена сгущающимся мраком. На ржавом крючке под потолком висела треснувшая лампа. Пахло воском и керосином, терпкий аромат железа кружил над хрустальными бокалами с несимметричными боками. Подняв один из них с бетонного пола, парень, чье бледное лицо казалось призрачным, произнес: — Фрэнки, — он прочистил горло, — дорогой Фрэнки, — облизнул запачканные кровью клыки и ухмыльнулся, — милый Фрэнки-как-тебя-там-Айеро младший, поздравляю тебя с поступлением в наши ряды полудохлых кровососов (обращением) и, в честь этого знаменательного события, я дарю тебе — барабанная дробь — это. Юноша сорвал пожёванную молью портьеру, казавшуюся лишь куском общей темноты, с мерцающего серебром неизвестно чего. — Ты даришь мне окно? — я повел бровью, с интересом разглядывая блестящий в углу предмет. — Джерард? — после недолгой паузы снова позвал я. «Бестолочь», — буркнул под нос Уэй. Он порылся в карманах пальто, достал оттуда обломок церковной свечи и чиркнул зажигалкой. Та пару раз ответила больным кашлем, но все же выплюнула тусклый огонек на лохматый фитиль. Комнату и лик Джерарда озарил какой-то чахлый свет, будто этот кусочек воска когда-то плавился за упокой чьей-то души. Парень поднёс свечу к предмету, отчего у нее тут же появился близнец. Неизвестно чем оказалось зеркало в тяжелой раме с потрескавшимся лаковым покрытием. Оно было старым и закоптившимся, и черт его знает, что этот кусок стекла повидал на своем веку. — Ты в своем уме? Не то что бы я не рад подарку — спасибо! — но зачем мне зеркало? Мы вообще-то вампи… Уэй всплеснул руками и, продолжая активно жестикулировать и беситься, стал разъяснять мне то, что ему казалось азбучной истиной. — За что ты взялся-то на мою голову? Это метафора, понимаешь? Ме-та-фо-ра. Скрытое. сравнение. Пошевели своими немногочисленными извилинами, растормоши своих мозговых таракашек и думай хоть иногда, а не задавай дурацкие вопросы! Джерард, наперекор своим словам, заботливо растормошил мою и без того лохматую чёлку, словно малому ребенку, а затем совсем не по-детски влажно коснулся синеватой венки на моей шее, которая ещё совсем недавно ритмично отбивала пульс. Он подлил в мой бокал тёплой алой жидкости, похожей на вино и приземлился на холодный пол. Я послушно отпил и снова уставился на нахального вампира, выжидая. — Ты опять ничего не понял. — Джерард наигранно цокнул языком. — Конечно, мой подарок не зеркало, горе ты моё луковое! Мой подарок — маленькая игра. Этакая шарада. Гляди. Парень важно заправил сальный локон за ухо и поправил полосатый галстук на шее. — Какого цвета ваши глаза, мистер Айеро? — Что за бредни ты несешь? Разумеется они… — Я растерялся. Чёрт возьми, я не помню. — Они… — Они цвета крепкого коньяка и пресного чая, цвета расплавленного золота, переспелой пшеницы, ароматных французских батонов и гнилых листьев, — с довольной улыбкой Чешира изрёк Джерард. Я бы густо покраснел, останься хоть капля крови в моих ледяных сосудах, и сердце бы моё обязательно пропустило удар, если бы вообще билось. Но я лишь шарил взглядом по мрачным углам комнаты. Споткнувшись о выжидающий взгляд Уэя, я пробормотал что-то нечленораздельное. — Ну же, твоя очередь. — Он ткнул меня в бок. — Такие правила. — Твои глаза… Они… Они как… Они как хвойный лес после дождя, как апрельские сумерки и неограненные изумруды. В них пляшут маленькие искорки погасших звёзд, свет которых ещё доходит до далёких планет. — Я замолчал. — Глупая игра, Джерард. — Тогда твои губы похожи на розы со свежих могил, тлеющие закаты и сладкую вату из парков аттракционов, — весело подхватил Уэй, проигнорировав моё замечание о глупости игры. — А твои на отцветающую майскую сирень, крылья трупной бабочки и крепчайшее белое вино, — не остался я в долгу. — Уши у тебя, как у эльфа, — хихикнул Джерард в кулак. — А у тебя нос, как у болтливой второклассницы! — Чёлка, как у эмочки-лесбиянки! — Знаешь, на твоём месте, я бы молчал насчёт чёлок! Мы приглушенно смеялись, проливая кровь из бокалов на рубашки цвета вороньих крыльев. Лёжа на бетонном полу подле друг друга, мы смотрели друг другу в глаза. Зрачки наши были пусты, мы не видели собственных отражений, но видели что-то большее, что-то более важное. — Тебе не говорили, что твои пальцы похожи на трупных червей? — прошептал Джерард, невесомо касаясь моей руки. — Ну, чаще мне говорили, что у меня пальцы гитариста или типа того. — Как примитивно. Снова наступило молчание, но оно вовсе не было неловким. Мы старались выдумать эпитет помрачней и метафору помогильней. Да и с чем ещё можно сравнивать любовь, когда вы ходячая гомосексуальная мертвечина с острыми, как кинжал, клыками и тихими, будто склеп, сердцами? — У тебя кожа, как потоптанный мартовский снег. — А у тебя цвета луны в канун Дня Всех Святых. И кому вообще нужны эти зеркала, когда любовь всего твоего бессмертия — чёртов поэт, не написавший ни одного стихотворения. — Джерард, ты жуткий романтик. — Давай без оскорблений, Фрэнки. Просто прими тот факт, что, не смотря на твои кривенькие клыки, ты самый красивый вампир на всей планете. — А ты самый романтичный. — Настала моя очередь хихикать. — Ну всё! Ты сам напросился! — Джерард плеснул на меня приторной крови из своего бокала, отвлекая на пару секунд, а затем навалился на меня всей своей тушей, щекоча и щипаясь. Будто ему не три сотни лет, а все пять с половиной. И он был таким. Таким старым, чтобы не сказать древним, ребёнком. Слишком живой для мертвеца, слишком милый для убийцы. Непризнанный поэт, непонятно во что влюбленный. Рожденный в апреле, он был заключён в вечном сентябре. И я счастлив, что именно мне выпала честь отбывать этот пожизненный срок рядом с ним; увядать алой розой на его заброшенной могиле.