quiet

Akira Yamaoka - This Sacred Line

      В палитре преступного Готэма всегда имелось только три основных цвета: серый – когда над мегаполисом зависает тусклый дневной смог, пахнет пеплом и полицейские безустанно находят в подворотнях искалеченные трупы, черный – когда над городом сгущается едкий неоновый мрак, а лабиринты кварталов кишат убийцами, ворами и психопатами, и, наконец, красный – цвет крови, что реками льется по улицам Королевства Безумцев.       Джокер, будучи правителем и создателем готэмского хаоса, до сумасшедшего хохота, неистово боголепно обожал три этих цвета. Главная причина извечно заключалась в том, что, смешиваясь воедино, серый, черный и красный превращались в грязь.       Преступный Готэм утоплен в грязи целиком и полностью, начиная от зловонных канализаций, где прячутся уродливые чудовища, и заканчивая пентхаусами на пиках бетонных небоскребов, где творили свои отвратительные делишки алчные боссы готэмской мафии. А Темный Рыцарь, глупый, самонадеянный Бэтси, как ни старался, никогда не был и не мог бы стать истинным лицом Готэма, ведь он-то один, а грязи чертовски много.       Джокера до неконтролируемой дрожи, до обезумевшего возбуждения забавляла эта мысль, Джокер, каким бы безумцем ни был, все-таки, реалист, и он отлично понимал смысл поговорки: «один в поле не воин». Бэтси… Глупая, глупая Мышка, он же так отчаянно пытается очистить город от скверны, так слепо верит в собственные силы, в людскую любовь, что в упор не желает замечать самый главный нюанс: Готэм – это изуродованный до неузнаваемости, давно сгнивший покойник, чье искалеченное тело – есть истинный лик реальности, и, черт возьми, разве так сложно понять и осознать, наконец, что мертвое никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не сможет снова стать живым?! А Бэтмен же все еще пытается бежать, бороться, спасать жалкие жизни людишек, что предадут своего Рыцаря при первой же опасности для собственной шкуры, и Джокер, как бы то ни было странно, понимает Бэтмена, осознает, к чему стремится его извечный враг, но… Безумец впервые за очень долгое время не может понять самого себя.       Вопрос, на самом деле, всегда стоял ребром: в чем же вообще заключается цель Джокера? Уничтожить, сломить, убить Летучую Мышь Готэма, чтобы окончательно обратить мегаполис в свое Королевство, где для хаоса не будет ни единой преграды? Разумеется, да, вот только… Как ни крути, а хаос перестает быть хаосом, как только берется под контроль. Если Бэтмен падет, для Джокера не останется никого, кто мог бы ему противостоять, и в чем же тогда будет смысл его безумств? Сломанные привыкли ломать других так же неистово сильно, как привыкли, что и их самих вечно пытаются доломать. Это же игра, проверка на прочность, это же шутки, сумасшедшее веселье! Этой реальности всегда будут нужны и герои, и злодеи, иначе никакой хаос не будет иметь смысл. Но… Бэтмен куда-то исчез, испарился, ровно так же, как и привычный, безумный настрой Джокера. Неограниченные убийства совсем перестали цеплять, насилие перестало приносить удовлетворение насквозь больному подсознанию, и даже эта безумная девчонка, прямо сейчас бегающая и прыгающая по обмерзшей, заснеженной крыше, как глупый ребенок, вновь стала чертовски раздражать Джея, теперь – гораздо более сильно, чем когда бы то ни было прежде.       Уже почти неделю преступный Готэм утопал в снегу, а Джокер до скрежета зубов ненавидел зиму. Белесый порошок слишком легко скрывал всю привычную грязь, прятал кровавые пятна, навязчиво вплетался в созданный Джокером хаос и обезличивал его, обесцвечивал, словно бы не было никогда никаких страданий, никакой боли, никаких убийств. Словно бы этот чертов снег, укрывая своей бледной вуалью мрачные лабиринты, обесценивал все мольбы о пощаде, что так ласкали слух безумца, обесценивал людские мучения, что подпитывали изощренное эго Джокера, позволяли ему существовать и править своим Королевством. Для пытливого, изъеденного сумасшествием и маниакальной склонностью к жестокости подсознания Джокера никогда не существовало ничего хуже тишины. Затишье разрушало, безжалостно ломало безумца изнутри, а сквозь мертвенно-бледную кожу, задевая каждый нерв, в кости медленно пробиралась бесцветная тоска. И даже Его глупая малышка Харли словно бы становилась совсем незнакомой, чужой. А это, как ни странно, уязвляло Джокера особенно сильно.       Он наблюдал за Харли через громадное панорамное окно. Просторную крышу освещали бледные неоновые софиты, и его игрушка, его хрупкая Смерть кружилась в безумном танце и ловила мелкие снежинки на язык, совсем как гребаный кокаин несколько часов назад. Ей весело, ей смешно, чертова Королева Харли, оказывается, способна быть счастливой и без своего жестокого Короля. Она ведет себя вполне нормально для совсем еще молодой, чертовски глупой девчонки, мечтающей о сопливой романтике и теплом семейном счастье, и хотя бы даже только за это Джокер невыносимо сильно хочет переломить малышке хребет.       Ужасное, незнакомое чувство вдруг сковывает нервы: Джокер, ни с того, ни с сего, ловит себя на мысли, что его пустоголовая кукла может простудиться, ведь Харли пляшет на крыше босиком, а из одежды на ней красуются только абсурдно короткие шорты и еще более короткий топ. Джокер до скрежета сжимает зубы, испепеляет Харли взглядом и она, будто почувствовав, прерывает свой безумный танец, застывает и оборачивается к окну.       Синяков и ссадин на бледной, мраморной коже гораздо больше чем обычно, но малышка Харл настолько сильно свыклась с болью, что никакие травмы совсем ее не пугают, вовсе не доставляют дискомфорта. Харли смеется и машет Джокеру крошечной ладошкой, зовет его на крышу под гребаный снегопад, но он, скорее, запрет Квинн на улице и будет наблюдать, как у безмозглой куклы отмерзают конечности, чем выйдет за ней. Вот же глупая, чертова идиотка! Разве Джокер дал ей право быть счастливой, когда она находится дальше, чем в метре от него, на короткой цепи? Гребаная Харли Квинн… Она же Его игрушка, Его личная собственность, как она вообще может радоваться жизни, если он беспощадно отобрал у нее все? Как она смеет, как она… - Пудинг! – Харли врывается в гостиную и ловко обхватывает Джея ледяными руками, продолжая заразительно смеяться. Заразительно. Счастливо. Не безумно, не сломлено, нет. Безмозглый Арлекин! – Пудинг, посмотри же, там так красиво! – Харли пищит, указывая тоненьким пальцем за окно, но тут же замолкает, как только сильные руки яростно прижимают ее к стеклу.       Харли не дрожит, не боится за себя, страх она отдала уже слишком давно. Харли только тихо выдыхает, сама прижимаясь к Джокеру плотнее, выгибает спину, как кошка, а губами почти касается его подбородка. - Замолчи! Какого черта, Харли?! – Джокера разрывает злость. Неконтролируемая, безграничная, но совсем не та.       Прежняя злость вызывала больном подсознании желание причинить Харли боль, подчинить ее, сломать и морально, и физически, в очередной, бесконечный раз укрепить свою власть над ней, а эта злость… Эта злость совсем обессиливает и ломает вовсе не Харли, а его самого.       Громоотвод неожиданно сработал в обратную сторону, и мистер Джей рычит, поглощенный яростью, как загнанный в капкан зверь, который не имеет ни малейшего понятия, что же делать дальше. Пока Готэм занесен белесым порошком, Джокер словно перестает быть собой, и его привычные методы борьбы с прошлым вдруг оказываются бесполезными. Ведь кто он есть, там, внутри?       Под сотнями безумных масок, под миллионами ухмылок и оскалов, под миллиардами настроений скрывается изломанный, беспомощный мертвец. Глупый ребенок, отравленный уродливым прошлым, уничтоженный той же безумной реальностью, в которой теперь правит. Джокер – сумасшедший, безмерно жестокий, беспощадный маньяк, от одного лишь упоминания имени которого у любого живого существа от страха замирает сердце, но все это – его эго, безумие, готэмская грязь, серый-черный-красный в одной палитре, а теперь… Теперь, когда Готэм засыпало снегом и заволокло тишиной, Джокер вдруг оказался бессилен против всего этого. Самая жуткая, самая мерзкая шутка, в этот раз – только над самим собой. - Мистер Джей… - Харли тихо шепчет, осторожно касается ладонью высокой скулы и вздрагивает, но вовсе не от страха, что Джокер ее ударит, нет, совсем наоборот. – Мистер Джей, под утро будет дождь… - Харли выдыхает, едва касаясь губами подбородка, осмеливается запустить длинные пальцы в ядовито-зеленые волосы, и ее до дрожи пугает отсутствие привычной реакции.       Джокер же жутко ненавидит все эти сопливые ласки, на дух не переносит глупые сюсюканья Харли, но теперь безумец не шевелится, не отталкивает пустоголовую блондинку, даже не торопится вмазать ей, как следует. Джокер только крепче сжимает пальцы, вдавливая хрупкое тело в стекло. - Что? – Переспрашивает рассеянно, будто не может пробудиться, вглядывается в бледное лицо Харли и злится, не понимая, что несет эта глупая девчонка и причем здесь вообще дождь. - Снег, мистер Джей, он растает. – Харли так же тихо выдыхает, вновь понижает тон до шепота, говорит так, словно бы терпеливо объясняет ребенку очевидные вещи, а после, приподнявшись на носочках, доверительно прижимается холодной щекой к щеке Джокера.       И тут все встает на свои места. Снег растает и безумие снова схватит Готэм в цепкие лапы. Вернутся серый, черный и красный, вернется грязь и ядовитый неон, людские страдания и истинный хаос. Даже Бэтмен, наверное, вернется. - Ни в чем нет бесконечности, Пудинг, ты же сам говорил. – Харли чуть отстраняется, растянув широкую улыбку, и Джокер, вопреки всему, улыбается ей в ответ. Точнее, ухмыляется.       Вскоре снег исчезнет и безумные Король с Королевой снова будут разрушать Готэм, а не самих себя.       Правда, Королеве, все-таки, нравится снег, нравится его привкус, его белизна и холод. Но у ее Короля снег всегда внутри, в больном подсознании, в белесых костях, в ледяном взгляде. Харли любит снег, но она не такая уж и глупая, она прекрасно знает, что чертов белый порошок имеет свойство таять где угодно, но не в сердце Джокера. И Королева накрывает губы Короля своими губами, а по стеклу, прямо за ее спиной, снег постепенно обращается в дождь.