Сиэль не поймет...

      Алоис Транси и Сиэль Фантомхайв сидели спина к спине. Если так можно сказать о душах, застрявших в одном теле. Светловолосый четырнадцатилетний Нефелим с разорванными крыльями и льдисто-голубыми глазами. И тринадцатилетний граф, по обыкновению строгий и сдержанный. Сиэль — аристократ от рождения. Его с детства окружали заботой и любовью. И, даже после испытаний, подкинутых судьбой, он сохраняет достоинство и честь. Но он никогда не поймет…       Не поймет, как отец может ненавидеть собственного сына. Потому что «слишком нежный. Проку от него никакого». Потому что «Ишь ты! Бледный, светловолосый, синеглазый! От кого нагуляла, шалава?». И мать, и отец, и младший брат были рыжими и кареглазыми. А Джим резко выделялся — нежная бледная кожа, тонкая фигура, льдисто-голубые глаза, льняного цвета волосы. Это привлекало слишком много внимания к нищей семье.       Отец был постоянно либо пьян, либо зол. Хотя, и пьяным он находился в взвинченном состоянии, но трезвым его ярость не знала предела. Мать же сама не очень-то любила старшего сына — слишком много она натерпелась от мужа из-за этого ребенка. Поэтому мальчик не особо расстроился, когда отца зарезали за большие долги, а мать бросилась со скалы — оплатить за непутевого супруга ей было нечем.       Сиэль не поймет. Не поймет, каково это, когда тебя презирают все окружающие. Когда в тебя кидают камнями. Когда, глядя в лицо, злобно плюют «Сукины дети!» И, возможно, не поймет того сумасшедшего ликования, когда деревня выгорела дотла…       С Лукой все было иначе. Его смерть — смерть единственного во всем мире человека, который по-настоящему любил Джима МакКена — сломала мальчишку. С тех пор ему все было безразлично. Ничто не имело смысла, он и сам толком не понимает, как выжил. И, наверное, Джим умер бы, если бы не случайность…       Вновь с ним сыграло злую шутку смазливое личико. Он попал в лапы Паука Ее Величества Королевы Великобритании. К старому свихнувшемуся педофилу. И вновь началось. Боль (правда уже несколько иная), унижение, синяки на молочной коже, следы от веревки на вывернутых хрупких запястьях. Слезы в подушку по ночам. Но и это прошло. Переболело. Притерпелось и все чувства как-то притупились. А позже Джим вовсе сам добился особого положения. Фаворит. Любимая кукла. Хрупкая игрушка. Фарфоровая статуэтка, которую берегут, боясь разбить. Одевают в лучшие наряды, поселили в богатой комнате, всячески ублажают любые капризы. Но ночью…       Обезумевший старик боготворил нежного херувима. Не гнушаясь при этом оставлять на идеально-белой коже кровавые засосы, отливающие фиолетовым синяки… Он дал своему божеству новое имя, будто изменил его, сам создав капризного взбалмошного подростка из тихого мальчишки. Джим МакКен умер. Был похоронен вместе со здоровой психикой и искренними чувствами. Остался лишь безумно красивый истеричный ребенок, названный сын растлившего его человека — Алоис Транси.       На мальчишку косились все слуги, не понимая, как этот ребенок может быть… Таким. Жестоким, капризным, развратным… Косились днем. И старательно отводили взгляд вечером, когда одетого в алое кимоно Алоиса сопровождали в покои графа Транси. Вздрагивали, слыша переливчатый звонкий смех. И как можно быстрее уходили подальше от двери, за которой старый граф «играл» с обворожительной куклой. Слишком много было пугающего в этом юноше. Но прислуга все же жалела ребенка, молчаливо провожая взглядом, когда тот, еле передвигая ноги и опустив голову, поднимался в свою комнату. Но исправить они ничего не могли.       Все разрешилось как-то само собой. Престарелый паук скончался, мальчишка — как его сын — унаследовал и поместье, и титул. Первым делом прогнал всю прислугу, распустил «игрушки» отца и закрыл кованые врата. Приведя с собой нового дворецкого и четырех слуг.       Все, кто по каким-либо причинам попадали в поместье Транси, оставались в восторге от юного владельца. Мил, невинен и счастлив. Для окружающих. И он так хорошо справлялся со своей ролью, что не каждый распознал фальшь в улыбке и чарующем смехе. Не каждый видел тень печали в искрящемся весельем взгляде. Так же, не все замечали и ледяной холод в янтарных глазах дворецкого. Силу и тьму, скрывающиеся за безупречно отглаженным фраком и свежей рубашкой. Руки посланника ада под белоснежными перчатками. Казалось, гостей не слишком беспокоила неестественная молчаливость слуг-тройняшек и безоговорочная покорность красавицы-горничной.       А между тем, когда последний посетитель покидал особняк, возвращался истинный облик хозяина. Глупые ненужные приказы, перепады настроения от эйфории к глубокой печали. У него все запредельно. Из крайности в крайность. Либо никак, либо слишком. Третьего не дано. Если кто-то его враг — ненависть не знает предела. Если он любит, то отдаваясь всей душой и телом. Всему он предается со всепоглощающей огненной страстью. Пусть чувство может и продлится одно мгновение, но оно будет ярким и единственным. Будто последним в жизни.       И именно это заинтересовало демона. Мерцающее пламя. Пока душа мальчика полыхает, точно костер священной инквизиции, она будет уникальна и притягательна для бесов. Но стоит ей погаснуть, утерять хоть на миг свои алые искры — она станет такой же, как и тысячи других. Второсортной пищей для гурманов, к которой они побрезгают прикоснуться.       Беда в том, что Алоис, ведя игру с холодным дворецким, все больше влюблялся в него. Точно запутываясь в паутине. «Ваше Высочество», покорно сказанное даже после унижений, после истерик, после приливов нежности и тоски… Западало в самое сердце.       Страхи прошлого, отступавшие при свете дня, возвращались снова и снова, стоит только ночи прокрасться на порог комнаты. Легче прогнать стаю оголодавших волков, чем безликие призраки воспоминаний. Алоис просыпался на скомканных шелковых простынях с криком на устах. Сбито хрипло дышал, зажмуриваясь, отгоняя настойчивые картины… Отец-пьянь, избитая мать, люди, кидавшие камни, брат с застывшими пустыми глазами… Тихо открывалась дверь. «Ваше высочество?» — бесцветным голосом, ни эмоции на лице. Ни дрогнувшего мускула, ни подобия даже лживой улыбки. «Клод…» — и демон уже у постели господина. «Сядь. Сюда.» — и слуга подчинялся, аккуратно присаживаясь на кровать хозяина. «Вас вновь преследуют кошмары?» «Глупый демон, что ты можешь знать об этом.?!» И вновь молчание. Мальчишка клал голову на колени мужчины и, уже засыпая, приказывал: «Будь со мной. Не оставляй.» «Всегда. Ваше Высочество.»       «Как иногда хочется разбить твою каменную маску! Ударить, оскорбить, поцеловать… Что угодно! Лишь бы увидеть хоть какую-то эмоцию на твоем лице!» Повторял хозяин. А дворецкий оставался все так же бесстрастен. Спокойно сносил придирки и капризы. Пощечины и, будто случайные, прикосновения тонких пальцев. Невесомые, словно нежным крылом бабочки, но обжигающе горячие, точно притронулся к пламени свечи… «Что же ты делаешь со мной, Фаустус? Ведь мне должны быть противны любые мысли о такой твари! Тварь из самых глубин преисподней! Это так отвратительно… И притягательно одновременно…» — шептал юный граф, глядя в потолок…       И однажды Алоис попросту наплевал на все — прижался мягкими губами к тонким, вечно сжатым в линию губам дворецкого. Поначалу робко, будто ожидая чего-то… Чего? Да чего угодно — сопротивления, насмешки, привычного безразличия… Но, коснувшись рукой груди демона и почувствовав под ладонью бешено колотящееся сердце, выдающее мужчину с головой, он осмелел, целуя напористей, прижимаясь ближе, будто пытаясь раствориться в таком опасном и желанном… Сильные руки на пояснице, горячее дыхание на шее, укусы до крови, новые синяки по всему телу… И блаженная улыбка на божественно красивом лице, пока тонкие пальцы перебирали черные точно смоль волосы Клода, голова которого покоилась на груди юного главы рода Транси… Нет, Сиэль никогда не поймет…

***

— Так кто же по-твоему, граф, должен победить? — спрашивает Фантомхайв, повернувшись лицом к блондину. — Глупый вопрос, на который ты и так знаешь ответ… — Но как? Почему? Он же предал тебя! Он убил тебя, заточил твою душу в чужом теле! Это не заслуживает прощения! — Видимо, ты никогда не любил по-настоящему, Сиэль, — Алоис улыбнулся, поднимая взгляд. -Не любил так, что невозможно ненавидеть…       Этот мальчик слишком рано осознал то, что многие не могут понять за всю жизнь: Слезами ничего не изменишь. Потому что миру нет дела до твоих слез.       Он — бабочка. Нежное эфемерное создание с обломанными крыльями, увязшее в паутине. Добровольно идущее на смерть. Он — оголенные нервы, полыхающее сердце в холодных ладонях, протянутое демону… Пусть возьмет себе! Пусть кинет, смеясь и втаптывая в дорожную пыль! Или же бережно хранит рядом со своим… Главное, пусть возьмет. Вот оно — живое, теплое, бьется, словно пичужка. И все без остатка принадлежит Пауку, который окутал бабочку своей сетью. Алоис — хрупкая душа, уже сотню раз поломанная и собранная вновь. Душа, запятнанная грехами, растленная, сошедшая с ума. Покрытая копотью вечного адского пламени, от того что непозволительно приблизилась к демону, впуская в себя, любя всеми силами нежной души. Чувствующая, что погибает. Но, все равно шепчущая, словно заклятие: «Ты всегда был для меня моим Высочеством. Я хотел твоей любви… Так пусть же твоя тьма поглотит нас обоих!»