faded

We can see where it leads Мы знаем, к чему ведёт этот путь, Itʼs like you canʼt, canʼt kill the monster Будто ты не в силах, не в силах убить этого монстра, That feeds on you Пожирающего тебя. No matter what you do И не важно, что ты предпринимаешь, It seems to get you every time Он всё равно каждый раз хватает тебя poets of the fall — no end no beginning — Юнги хен… — тихий шепот откуда-то со стороны двери Чонгук стоит в дверном проеме и смотрит. За столом, сидит парень, точнее тень того, кем он был раньше. Бледные худые пальцы крепко держат кружку с противным черным кофе. На улице октябрь, но окно настежь открыто. Холодный влажный ветер проникает в комнату,принося с собой небольшую кучку мертвых листьев и несколько капель накрапывающего дождя. Блондин за столом даже не замечает холода, лишь поправляет спавшую лямку старой выцвевшей майки, и снова потягивает кофе с тихим хлюпаньем. — Чего встал, мелкий? — доносится негромкий, но язвительный голос, а бледные губы растягиваются в ухмылке. Пожалуй это единственное, что не изменилось в Юнги за последние пол года. Ухмылка и это его «мелкий». Чонгук был на две головы выше хена, но тот лишь ухмылялся, привставал на носочки и трепал младшего по волосам. Чон отодвигает стул и садится рядом, ставит на пол пакет с продуктами: йогуртами, кашами и фруктами.Он всегда приносил его и ставил рядом, прекрасно зная, что как только за ним закроется дверь, все это полетит в мусорку, но он наивно полагая, что хен все-таки съест что-то, изо дня в день приносил его. Шуга смотрит прямо, почти не моргая, с немым укором в глазах и вселенской усталостью. Младшему хочется ударить его или упасть на колени, лишь бы блондин никогда не смотрел на него так. Этот взгляд словно нож между ребер, в опасной близости от сердца, который блондин каждый раз осторожно прокручивает и не желает вонзить глубже, что бы Чонгук бился в агонии как можно дольше. А брюнет не может поверить, что сидящий напротив человек — его «сахарный» хен. Он до сих пор помнит, словно это было вчера, как мягкая улыбка касалась его губ, как мягкие теплые пальцы перебирали его волосы, а как слегка хриплый голос зачитывал для него строчки из старого блокнота с енотом. Он помнит, как впервые увидел как его любимый хен выблевывает завтрак, как тот глотает кучами антидепрессанты, запивая все это водой из-под крана, помнит как пришел домой и нашел его без сознания на полу гостиной и как сжимал тощую холодную руку в карете скорой помощи. А еще он помнит Чимина. Чертового Пак Чимина. При упоминании Пака младшим овладевает всепоглощающая ненависть, такая, что хочется рвать все на куски, сжигать все вокруг, а еще запереть Юнги, никогда и никому его не показывать. Чтобы никто и никогда, больше не мог причинить ему боль. Но Юнги это сделал сам, заперев себя в сосуде из белой кожи и тонких костей, и комнате с серыми стенами и вечно открытым окном. — Хен, ты ел сегодня? — обеспокоенный голос младшего разрывает тишину — Нет — пронзающие темные, но пустые глаза смотрят с вызовом. — Хен, но я же волнуюсь… — Чонгук словно тонет в этой бескрайней бездне пустоты и опускает голову, начиная буравить взглядом пол. — По моему мы говорили об этом, Гук — в голосе Юнги слышится раздражение, и он встает, поправляя скатившуюся лямку майки и идет в гостиную. Там возле стены стоит старенькое коричневое пианино. Он бесшумно отодвигает танкетку, садится и начинает играть. Комната наполняется звуками приятной, но холодной как осенний ветер, минорной мелодии. Под ногами Чона скрипят половицы и он кладет большие теплые ладони на худые плечи. Пальцы на клавишах вздрагивают и замирают. Блондин поднимает темные глаза на Чонгука и смотрит, будто сквозь него. Чон так боится потерять его, он боится что мир заберет у него Юнги, что жизнь превратит его в еще одну пустоглазую куклу, марионетку в этом пустом театре. И в следующую секунду он чувствует, что плечи ослабевают, а хрупкое тело начинает безбожно оседать в его руках.