Мой Т-800

Я иду по улице, и вокруг меня рушатся дома. Они складываются, будто карточные, с треском вылетают стекла и рамы, ломаются перекрытия, разлетаются на части крыши и стены, а я просто иду так, словно это меня не касается. Словно я бессмертная. Словно мне все равно. За моей спиной бушуют пожары, в которых сгорели миллионы людей, но мне нет до них дела. Я упрямо иду вперед, надеясь найти спасение за горизонтом, веря, что там еще что-то осталось. Я верю в целые города с зелеными улицами и смеющимися людьми, я верю в будущее. Я не оборачиваюсь, потому что знаю, что увижу обугленные трупы, тянущие ко мне руки. Я могла их спасти. Я должна была их спасти. И я этого не сделала. В момент, когда я выхожу из города, кто-то хватает меня за ногу. Мне не хочется смотреть, но я смотрю и вижу Т-800. У него нет ничего ниже пояса, он дымится, его глаза как два уголька. Он раскален, его стальные пальцы прожигают насквозь мои джинсы, и я чувствую боль: не моментальную, она нарастает медленно, словно неохотно. Тогда я начинаю вырываться, с досадой понимая, что ничего не выйдет. Вокруг меня плавает дымное марево, в какой-то момент мне кажется: если терминатор отпустит меня, то я улечу. Мне становится страшно, и я кричу, а боль вырастает до небес и бьет меня со всей силы. Нечем дышать, я беспомощно открываю и закрываю рот, а терминатор безжалостно сжимает пальцы, сминая мою плоть будто бумагу. Сквозь сгущающееся марево я вижу, как моя нога ломается, как кости прорывают кожу, как брызжет кровь, как склизкой сетью ложатся на металл жилы. Пальцы терминатора вновь принимаются дымиться, он прижигает разодранное мясо. Я ору от невыносимой боли и… просыпаюсь. Одна. Никакого Судного Дня. В моей комнате диван, окно и дверь. Все, что нужно. Все, что мне может предложить этот мир. Я лежу, вся мокрая, и смотрю в потолок, то и дело освещающийся красным: ребята делают свою работу, патрулируют улицы, охраняют мой покой. Это хорошо. Плохо то, что мокрое все: постель, нога, простынь, которой накрываюсь. Это был «мокрый» сон, но не такой, какому я была бы рада. Нога болит. Я повредила ее около пары месяцев назад, но она до сих пор беспокоит меня. Иногда вот так, во сне. Нет, никакой терминатор не хватал меня и не ломал, я просто неудачно упала, но кошмары не спрашивают, какие причудливые образы выдавать. Я сажусь, морщусь и принимаюсь разминать онемевшую ногу, а потом стаскиваю мокрую майку, оставаясь в одних трусах. Надо переодеться. Но вместо этого я встаю и, хромая, подхожу к окну, чтобы посмотреть на разрушенную улицу, на руины домов, на удаляющийся отряд с автоматами наперевес. Если бы они обернулись, то увидели бы в окне мои голые сиськи. Что-то останавливает меня от того, чтобы крикнуть им. Наверное, все те же автоматы. Отряд уходит и уносит с собой красные фонари, оставляя одну темноту. Не знаю, почему они их используют, но ассоциации забавные. Как-то я пыталась объяснить Папсу смысл выражения, но он не понял, конечно. Точнее, понял, но не проникся. Ну и ладно. Я не обиделась. Хочется открыть окно, и я почти делаю это, а потом просто отхожу назад и падаю на постель. Я не хочу нюхать этот воздух. Он мне не нравится. Это не мой мир. Мой остался там, в тридцати годах позади, а здесь… Здесь мне ничего не жалко, ничего не нужно. Это не мое, это можно забирать. Год прошел с момента, как мы с Папсом оказались здесь. Год, как грянула последняя война, в которой человечество проиграло. Год, как я живу здесь с роботом без надежды на будущее. Я не встретила Кайла Риза. Я не родила Джона Коннора. Змея, кусающая собственный хвост, просто уползла прочь, и никто не знает теперь, что ждет нас. Люди сопротивляются, они еще не знают, что обречены. Они не знают, что я тому виной. Я закрываю глаза и натягиваю на себя простынь, успевшую высохнуть. Знаете, что самое плохое? Мне наплевать на этих людей. А им всем наплевать на меня. Они смеялись надо мной, когда я пыталась рассказать им. Смеялись и старались запихнуть в дурдом — хорошо, что Папс был рядом. А потом они все умерли. Ну, может быть, не все, но многие, и я не плакала. Я улыбалась. Я, наверное, очень плохой человек. Ну и плевать. Я просто хочу знать, что мне делать дальше. Я снова засыпаю, и мне снится что-то такое, от чего я просыпаюсь возбужденной. У меня стоят соски, хотя, наверное, они просто замерзли, потому что простыня высохла не до конца. Но еще у меня не просохло между ног, и я машинально сую в трусы руку, а потом поспешно выдергиваю ее. Надоело удовлетворять себя. Я всегда добиваюсь результата, но он слишком однообразный. Мне хочется, чтобы меня довел до оргазма кто-нибудь другой. Я сажусь на постели, раздумывая, как поступить. За окном мелькает красный свет: обходчики возвращаются. Может, и впрямь покричать им? Пригласить подняться? Нет, не согласятся. С этим тут строго. Я пробовала. Зато здесь вот уже несколько месяцев как не появлялись машины. Во всем свои преимущества. Хотя машинам я теперь не нужна — я ведь не рожу Джона Коннора. Они оставили меня в покое. В другой комнате есть бутылка джина, и я вспоминаю о ней очень вовремя. Она без проблем усыпит меня, а утром я не буду нуждаться в том, чтобы засунуть в себя пальцы. Мысль о пальцах заставляет меня подскочить и практически побежать к своей цели. Я бегу так, будто от этого зависит моя жизнь, и резко останавливаюсь, когда вижу, как в темноте загораются два красных огонька. — Сара? — говорит Папс за секунду до того, как я падаю на пол, но я все равно падаю, потому что уже не могу остановиться. Он приучил меня делать так при любой опасности, и это пару раз уже спасло мне жизнь. — Хей, Папс, — бормочу я, чувствуя себя неловко, и встаю, потирая ушибленное колено. — Я за бутылкой. Как же я забыла, что он тут? В темноте я не вижу его лица, а он не видит моих сисек. Я на ощупь нахожу бутылку и возвращаюсь к себе, бережно обнимая ее. Сажусь на кровать, делаю первый глоток и понимаю. Он видит. Конечно, он видит. Возможно, мне даже становится неловко, но я снова прикладываюсь к бутылке, делаю большой, славный глоток, джин обжигает мне горло. И так несколько раз подряд. А потом я снова иду по разрушенному городу, босыми пятками наступая в радиоактивные лужи, в которых плавает человеческое дерьмо и кишки. Везде пахнет джином и горелым мясом, но меня не выворачивает наизнанку. И вообще я здесь не затем, чтобы принюхиваться. Навстречу мне идет повстанец. Его автомат приподнят, дуло смотрит прямо на меня, а я надеюсь, что у него приподнято кое-что другое. Когда он равняется со мной, я хватаю его за ремень и подтягиваю ближе, а потом без лишних церемоний запускаю руку к нему в штаны. У повстанца нет лица, зато есть член. И он мне нравится: он твердый, он гладкий, он бархатистый. И он может быть во мне прямо сейчас. Я знаю, что развратная, но мне очень хочется трахаться. Я опускаюсь на колени, предвкушая, а в следующий момент Папс выдергивает меня из сладкого сна вопросом: — Все нормально, Сара? Его рука лежит на моем плече, пальцы так близко от ноющей груди. Я тяжело дышу и впервые хочу, чтобы Папс ушел. — Что случилось? Почему ты здесь? — Ты стонала. Тебе больно? — Слушай, — я открываю рот, чтобы попросить его уйти, чтобы я могла все же закончить то, что началось во сне, но хорошая идея приходит мне в голову. Я думаю, что она хорошая, хотя, может быть, за меня думает джин или похоть. Так или иначе, я говорю: — Папс, сядь. Он садится. Мне нравится, что он ни о чем не спрашивает: он просто выполняет приказы. Сейчас это именно то, что мне нужно. К тому же, он уже видел мою грудь. Я сажусь рядом и колеблюсь. Все-таки он — машина. Я никогда не делала это с машиной. Как это будет? В красном свете его лицо кажется застывшим. Обходчики будут идти долго, мы все успеем. Он ждет. Я целую его, приникаю губами к его губам, жадно облизываю их, пытаюсь забраться к нему в рот языком, но это бесполезно. Он не понимает, зачем я это делаю. Он молчит, конечно, но я знаю, что не понимает. И я зачем-то принимаюсь ему объяснять: — Это секс. Ты ведь можешь заниматься сексом, Папс, да? — Эти знания заложены в меня, — отвечает он, смотря куда-то вперед. Я пересаживаюсь с кровати к нему на колени и обнимаю за плечи. Меня чуть потряхивает: от возбуждения и от того, что я хочу сделать. Машины уничтожают человечество — а я хочу трахнуться с машиной. Это совершенно безумная и невыразимо прекрасная в своем безумии мысль. Я не совру, если скажу, что никогда не думала о Папсе в этом смысле. Но что мешает мне подумать сейчас? Я запускаю руку ему в штаны и… шумно выдыхаю. Он не двигается, не сопротивляется, на лице его не видно никаких эмоций. Разочарована ли я? Еще как. У него там все, как у настоящего мужчины, просто не стоит. И не встанет, сейчас я понимаю, но не пару секунд назад, когда я была полна предвкушающих иллюзий. — Вот зачем они приделали тебе эту штуку? — разочарованно бормочу я, едва подавляя стон. Как же так? Ну почему… — Я должен был быть максимально похож на обычного человека, — отвечает он, хотя, конечно, ответ и так понятен. Его член мягкий, я зачем-то все мну его в ладони, перебираю пальцами, будто не хочу отпускать надежду. Потом нехотя убираю руку. У меня все пульсирует между ног. Велик соблазн забраться в собственные трусы и подогнать удовольствие, но не глазах же у Папса. Может, попросить его отвернуться? Я невольно стискиваю бедра, это приносит облегчение на какие-то пару секунд, а потом все начинается по новой. Я смотрю на собственную руку, на пальцы, выкрашенные тусклым красным, и тогда мне в голову приходит очередная идея. Отличная идея. Замечательная идея! Папсу ведь все равно. — Сделай вот так, — я кусаю губы, когда показываю ему, как правильно выставить руку, насколько опустить ее и сколько пальцев отогнуть. — Да, так, только не расставляй их широко. Два. Мне хватит двух. Определенно. У него длинные пальцы. Толстые. Мужские. От мысли, что сейчас они будут во мне, я чуть не вскрикиваю. Мне хочется облизать их. Никогда не замечала за собой таких желаний. Наверное, во всем виноват джин. Или год, проведенный без мужчины. — Ты сделаешь это для меня, Папс? — уточняю я, дрожа, хотя могла бы не спрашивать. — Если это не навредит тебе, — говорит он безэмоционально. Я прерывисто вздыхаю. Как же так получилось, черт возьми, что от его равнодушия я теку больше, чем от всех пылких порывов и признаний своих бывших парней? Да и хочу ли я, чтобы он испытывал эмоции? Наверное, нет. Черт возьми, точно нет! Вся прелесть в том, что он машина. — Я получу от этого удовольствие, да, — шепчу я быстро и облизываю губы: они сухие, очень сухие. Даже если не получу… Ему знать об этом необязательно. Я просто хочу… Твою мать, я хочу, чтобы меня трахнули, а он единственный, кто может здесь это сделать! Единственный, кому я могу доверять. Или я просто хочу сделать это с машиной. Когда-то я смотрела пару тех записей… ну, вы знаете… когда голая шлюха раздвигает ноги, и в нее загоняют один или два искусственных члена, насаженных на палку, прицепленную к мотору. И мотор работает, и толкает в нее члены, а у нее в руках пульт от этой штуковины, хотя иногда и не у нее, тогда это гораздо интереснее. Кажется, я видела это уже здесь, когда только научилась пользоваться интернетом. Я запрокидываю голову и сжимаю кулаки, потому что воспоминания заставляют меня течь еще сильнее. Пульсация в паху достигает своего пика, еще чуть-чуть — и я просто взорвусь от напряжения. В голове гудит: наверняка еще и от выпитого, но сейчас я ощущаю себя удивительно трезвой. Папс сидит и ждет. Его рука отставлена, пальцы торчат кверху, словно карикатурный член. Я встаю и, не сводя с них взгляда, снимаю трусы. Выкидываю их прочь и лезу рукой между ног, придавливаю ладонью клитор, он отзывается сладкой дрожью, посланной по телу. Я на мгновение закрываю глаза, а потом подхожу к Папсу. Мне хочется снова поцеловать его, и я это делаю, потому что никто меня не остановит. Он, конечно, не отвечает. А что было бы, если бы я приказала ему ответить? Но меня все еще возбуждает его неподвижность. Я чувствую себя извращенкой и… это тоже меня возбуждает. Все еще слишком много джина. Или слишком мало, ведь я зачем-то продолжаю думать. Я обхватываю ладонью его пальцы, как обхватила бы член, будь он тверд и готов, как у того солдата из моего сна, делаю пару движений вверх-вниз, примеряясь. Зачем-то заглядываю Папсу в глаза. А он все еще смотрит вперед. Тогда я осторожно сажусь на его пальцы, примеряясь. Чувствую, как они входят, как раздвигают меня. Они не шевелятся, хотя я думаю, что могу попросить Папса сделать это. Разорвет ли он меня тогда? Я опираюсь на его плечи и, дрожа и кусая губы, опускаюсь ниже, до тех пор, пока пальцы не упираются внутри меня во что-то. Тогда я столь же медленно поднимаюсь наверх. А потом снова вниз: быстрее, увереннее, потому что я уже знаю свой предел. Его пальцы немного шершавые, они заполняют меня до отказа, время от времени мне даже больно, но удовольствие сильнее. Между ног хлюпает и чавкает, и это абсолютно мерзкие звуки, которые сегодня только возбуждают меня. Я впиваюсь ногтями в плечи Папса и двигаюсь, двигаюсь, сначала осторожно, а потом все быстрее, все размашистее. Иногда мои ноги разъезжаются, и я вскрикиваю, проталкивая пальцы глубже в себя, пытаясь в то же время оттолкнуть руку Папса, тогда он понятливо опускает ее и ждет, пока я приму прежнюю позицию. Я встаю нормально и говорю: «Давай», и его пальцы вновь проскальзывают в меня: быстро и до конца. Я цепляюсь за его плечи, за лицо, за волосы, наклоняюсь, чтобы поцеловать неподвижные губы, а потом хватаю себя за грудь и сильно сжимаю ее, оттягивая соски. Пальцы Папса тверды и рельефны, они почти идеальны, но чего-то не хватает, чтобы добраться до оргазма. Я все сжимаю и тискаю свою грудь, скача на Папсе, а потом опускаю правую руку и зажимаю набухший клитор между указательным и средним пальцем. Вот оно! Невольный стон вырывается у меня, когда я принимаюсь натирать себе между ног: яростно, размашисто, потому что мне нужно совсем немного, чтобы кончить. Папс сидит и не издает ни звука, я словно одна из тех девиц с секс-машинами, только моя может иногда говорить и убивать. Я так близка к оргазму, что перед глазами у меня принимаются плавать белые пятна. Я дергаюсь на Папсе, мастурбирую, корчусь в сладостных судорогах, а он просто сидит и не шевелится. Я не уверена даже, что он видит меня: может быть, он отключил зрение — зачем оно ему сейчас? Но в момент, когда я готова закричать от переполнившего меня удовольствия, Папс вдруг резко убирает руку и встает. Я, разумеется, падаю на пол — и никакого оргазма. — Папс! — рычу я. Мгновение назад я любила его, сейчас же ненавижу. Мое тело изнывает, прося разрядки, я все еще могу закончить начатое, используя только свои собственные пальцы, но мне хочется ощущать Папса внутри. А он стоит возле окна и всматривается в темную улицу. Я выдыхаю и, подрагивая, вытягиваюсь на полу. — Папс, — снова зову я его и ненавижу в этот момент свой голос. Сейчас я не Сара Коннор, мать нерожденного спасителя человечества, я озабоченная недотраханная девица, дергающая бедрами, между которыми все течет. — Папс, что там? — Звук, — коротко отзывается он. — Опасность? — уточняю я, привставая. Возбуждение стремительно рассасывается. Я досадую, но понимаю, что если потребуется, то буду готова через двадцать секунд. Это машины, и они не ждут. Папс молчит какое-то время, потом поворачивается ко мне. — Люди. Я снова расслабляюсь. Нахожу бутылку и делаю из нее большой глоток. Джин обжигает горло, я морщусь, кашляя. Затем зову: — Папс, иди ко мне. Он послушно подходит. Я зачем-то спрашиваю: — Ты в порядке? — Я всегда в порядке, — отвечает он. — Тогда, — говорю я, набравшись наглости, — встань на колени. Сюда. И раздвигаю ноги. — Вытяни два пальца так, как было. Он слушается, и я берусь за них, чувствуя, какие они влажные. Дрожь пробегает по спине, я облизываю губы и тяну руку Папса к себе, но она не поддается. Тогда мне приходится сказать: — Папс, руку расслабь. Я не уверена, что он знает значение слова «расслабь», но он действительно расслабляет. Вместе с пальцами. У меня вырывается смешок. Да что ж такое! — Папс, не всю руку. Пальцы оставь, как было. Впрочем… Погоди, оставь только средний. Мне в голову приходит очередная гениальная идея, поданная джином. Я хочу, чтобы он вставил мне в зад. Когда-то давно я пробовала с одним парнем, и мне не очень понравилось, но сегодня я думаю, что это может быть здорово: тогда был член, сейчас всего лишь палец. Я думаю так ровно до того момента, как палец втискивается в меня насухую, потому что я забыла смазать себя, а теперь уже поздно. Да и вряд ли смазка из одной дырки годится для достаточного увлажнения другой. Это больно, это действительно больно, но я терплю, потому что думаю, что потом будет хорошо. Потому что мысль о том, что меня трахнут в зад, возбуждает; может быть, удастся выехать на ней. Я хочу получить от этой ночи как можно больше: кто знает, вдруг она останется единственной. — Папс, еще немного глубже. Он слушается, и стон вылетает у меня вовсе не потому, что я на седьмом небе. От его пальца в заднице жжет, он слишком большой, просто огромный, он жесткий и распирает меня так, что я готова плакать. Кажется, я даже пересыхаю там, внизу. — Покрути им, — бормочу я, надеясь, что это поможет. Он крутит, и я кручусь вместе с ним, уже ничуть не сдерживая стоны, а потом дергаюсь и отодвигаюсь сама, потому что это быстрее. Его палец выскакивает из меня словно пробка, и звук почти соответствует. Не будь я пьяна, мне стало бы стыдно. Но я пьяна, хоть голова и не кружится. — Папс, — зову я его снова, когда убеждаюсь, что боль прошла, и хочется продолжения. — Давай как сначала. Два пальца. Я придвигаюсь к нему, попутно лаская себя между ног, чтобы не упустить возбуждение, потому что не переживу этого. Анальный секс не для меня — по крайней мере, с Папсом. Теперь я это выяснила, и о двойном проникновении можно не мечтать. Он выполняет приказ. Тогда я, помогая своей рукой, аккуратно вставляю его пальцы в правильное отверстие — мокрое и широкое, — позволяю им заполнить себя до предела и немного лежу так, старательно не двигаясь. Теперь мне почему-то кажется, что этого мало, вернувшееся возбуждение позволяет забыть недавнюю боль, а искушение заставляет меня сказать: — Раздвинь пальцы и немного согни их. Я понимаю, что это не то, когда чувствую мгновенную боль. Слишком много. Слишком толсто. Слишком не туда давит. — Стоп! Стоп! Он останавливается, и мне приходится потратить какое-то время, чтобы снова его захотеть. Я двигаю бедрами навстречу его руке, снова насаживаясь на пальцы и нехотя вытаскивая их, оставляя внутри только самые кончики. Вставляю опять. И вытаскиваю. — Ты понял? — спрашиваю я, борясь с искушением продолжить насаживаться, потому что тело против остановок. — Да, — отвечает Папс. Я отпускаю его запястье, дрожа от предвкушения. — Тогда делай так. И он начинает делать. Ровно в том же ритме, в каком делала я. Поначалу это все, что мне нужно. Он аккуратно растягивает меня, трется во мне, тычется и выскальзывает, чтобы вернуться, а я приподнимаю бедра, медленно придвигаясь ближе, пуская его глубже. Пальцы по-прежнему предельно жесткие, твердые, я думаю, что примерно так чувствуют себя люди, когда в них вгоняют железные прутья. Очень примерно. Потому что моя боль совершенно другого рода. — Папс, — шепчу я, когда мне начинает не хватать, — немного быстрее. Он ускоряется — на грани боли. Я издаю стон и выгибаю спину, пытаясь схватиться за что-нибудь, но под руками только пол. Папс движется размеренно и четко, и он настолько машина сейчас, что одно осознание этого позволяет мне кончить: сильно, бурно, ярко. Я хватаю ртом воздух, а оргазм проносится по моему телу, сотрясая его. Я кончила, не прикоснувшись к себе, и эта мысль приходит мне в голову тогда, когда я понимаю: Папс не остановился. Он продолжает меня трахать, неутомимо, словно поршень: ведь я не сказала ему прекратить. — Папс, ст… Я замираю на полуслове, ошарашенно чувствуя, как приближается еще одна волна. Неужели?.. У меня никогда так не получалось, ни с кем, даже с самой собой. Я шире раздвигаю ноги, напрягаю таз и быстро касаюсь клитора, надавливаю, зажимаю, размазываю по нему вязкую влагу, тереблю сильнее и сильнее, пока пальцы Папса целенаправленно ведут меня ко второму оргазму. Он еще безумнее, еще ярче, чем предыдущий, и я корчусь в бесконечной судороге, когда он наваливается на меня, разрывая изнутри. — Папс, стоп! Хватит! Папс мгновенно останавливается, но руку не убирает, и я еще какое-то время дергаюсь на ней, как насаженная на булавку бабочка. Очень глупое сравнение, но единственное, которое приходит в голову. Наконец я снова могу нормально видеть и слышать, и я замираю, блаженствуя. Как давно мне было это нужно, оказывается. Как давно Папс мог мне это дать! Мышцы пульсируют, сжимаются и расслабляются. По внутренней стороне бедра вниз стекает тонкая струйка моей влаги. Я потягиваюсь, забыв о Папсе, и его ногти царапают меня. Я ойкаю, вздрагивая, и тут же слышу: — Я сделал тебе больно, Сара? Я поднимаю на него взгляд. Что я хочу увидеть? Волнение? Заботу? Интерес? Все то, что присуще человеку, но не роботу. Но разве я люблю Папса за то, что он умеет играть лицом? Я так и не сказала ему убрать руку, и пальцы все еще во мне, когда я осторожно приподнимаюсь и сажусь так, чтобы обнять его за плечи. — Ты не сделал мне больно, — шепчу я ему в сомкнутые губы, которые затем целую. Может быть, завтра мне будет стыдно. А может быть, нет. Не хочу загадывать, не хочу портить настроение раньше времени. Завтра — это завтра. Если оно вообще наступит. А сегодня у меня есть еще немного джина и Папс с его пальцами. Машина, которой на меня не наплевать.