Узы

Ацуши медленно притворяет дверь в комнату, где в одинаковых как две капли воды кроватях спят два совершенно разных ребенка. Один — точная его копия, только лишь с той разницей, что крохотная, пока еще годовалая. Но уже сейчас видно, что малыш будет крепким альфой. Может быть, даже более рослым, чем Ацуши, плохо питавшийся в детстве. У его же потомства теперь есть все, и Ацуши готов камни грызть, чтобы об этом позаботиться. Но пока в том, как хорошо растут дети, нет его заслуги. Рюноске очень добросовестно выкормил их. Второй мальчик, маленький, точь-в-точь похожий на Рюноске омега, тоже развит настолько хорошо, что сейчас его на вид совсем не отличить от альфы. Несмотря на то, что они могли бы купить своим детям все самое лучшее, спят малыши в одежде, изготовленной своими руками. Ацуши вспоминает, как быстро мелькают тонкие спицы в почти таких же тонких пальцах Рюноске, и невольно принюхивается, ускоряя шаг в их общую спальню. В памяти уже почти выцвело время, когда они с Рюноске кидались друг на друга, калечили, причиняя боль. Но Ацуши никогда не спрашивал напрямую, ощущает ли Рюноске тоже самое. И никогда, как бы сильно того не хотелось, не посмеет поинтересоваться, чтобы не обнажать тех шрамов, которые наверняка остались где-то глубоко под кожей, на самой душе. Ведь те, что у Рюноске были на поверхности тела, те, появлению которых Ацуши помогал сам, и те, которые нанесли другие люди, целая сетка отметин, медленно сошли, растворились под слюной тигра, обладающей, как оказалось, регенерирующими свойствами. Теперь бледное, лишенное любых отметин, кроме имени Ацуши, тело Рюноске почти сливается с простыней. Только ставшие крупными после кормления двойни соски, яркие, точно ягоды, скулы и член выделяются броскими пятнами. Рюноске по беззащитному лишен одежды, и Ацуши улыбается: ему всякий раз, словно в первый, приятно, что из душа его поджидают таким вот образом. Явно выражая желание к занятиям любовью. Сегодня глаза, устремленные на Ацуши, ярко блестят от нетерпеливого возбуждения. Рюноске течет, впервые с тех пор, как они завели детей. И от возбуждающего аромата у Ацуши голова самую капельку кружится. Он жадно и глубоко дышит, пьянея от феромонов все сильнее. И пожирает Рюноске глазами, но это совсем не тот голод, который можно было бы ожидать от тигра. Ацуши хочет повязать Рюноске. Овладеть им сейчас же и заставить зачать. Вновь заполнить его живот своими детьми. Либо одним. В прошлый раз двойня получилась, когда Ацуши пребывал в облике тигра, он абсолютно уверен в этом. И теперь, намереваясь еще раз стать отцом, Ацуши вновь примет его. Рюноске беззвучно глядит на него, даже на секунду не опуская ресниц. Смотрит, застыв, замерев, обратившись в недышащий камень, и лишь его поднявшийся член нетерпеливо подергивается. Ацуши замечает на головке влажную смазку и глотает слюну. Память снова полнится картинами прошлого, возвращая Ацуши в их первую ночь, в ту, когда они оба считали, что только вынуждены быть вместе из-за проступивших в один прекрасный момент на их телах имен друг друга. И тогда у них остались лишь два выбора — умереть, либо соединиться. Если бы хоть кто-то из них был одержим жаждой уйти из жизни, как Дазай, то теперь не было бы ничего — ни их крепкой семьи, ни чудесных детей, ни этого долгого обмена взглядами. Безмолвного и красноречивого одновременно. Но они с Рюноске, как оказалось, слишком сильно любили так трудно начавшуюся для них обоих жизнь, чтобы поспешно от нее отказаться. Хотя Рюноске думал его убить. Но лишь до тех пор, пока Ацуши, ни разу не испытавший ни с кем физической близости, не предложил ему в первый раз побыть самому сверху. Своему омеге, признавая его тем самым равным альфе, таким же, как и он сам, а, может быть, даже лучше. Ацуши был готов к тому, что это будет близость по чужому вкусу — связанная с болью, наверняка невыносимой, может быть, с унижением. Но такая, что Рюноске, тогда еще совершенно чужой, останется доволен. Под его недоверчивым взглядом Ацуши разделся и развернулся спиной. Наклонился вперед. И Акутагава, как тогда Ацуши еще его называл, мог бы сразу ударить в спину, нанося один-единственный смертельный удар, а Ацуши даже не успел бы обернуться. А мог бы и пристроиться сзади, чтобы не видеть ни лица, ни своего имени на теле Ацуши, расположенного на груди, прямо под сердцем. Но Рюноске не ударил. Он обошел спереди, нагнулся так, чтобы заглянуть Ацуши в лицо. И сдавленно сообщил, что откажется потому, что не имеет понятия — как это делать. А потом почти истерично, срываясь на громкий шепот, выдал тираду, что ожидал всего, но только не того, что Ацуши окажется таким извращенцем! Тот же альфа, вот бы и… А дальше Ацуши кровь безудержно стукнула в голову и стерла оттуда стыдливую сдержанность. Он распрямился, сгреб Рюноске в охапку и прижал к себе. В ту ночь между ними так ничего и не случилось, не считая несколько неловких, словно украденных, поцелуев и таких же взаимных ласк руками — быстрых, словно постыдных. Зато было потом. И все чаще и чаще — до нескольких раз за одну только ночь, помимо остального времени суток. И первое время Рюноске вынужден был мириться с тем, что Ацуши трудно контролировать превращения. Тогда ему, еще не разработанному, было трудно принимать в себя тигра, но больше Рюноске никогда не затевал драки, не сопротивлялся. Может быть, потому что поверил Ацуши, когда тот, не задумываясь, в порыве чувств выпалил, что теперь будет жить для него одного. Зато после этого у Рюноске раз и навсегда исцелились легкие, да и сам он стал на диво здоровым. Просто все жидкости в теле Ацуши оказались целебными для его соулмейта. Это тоже было неплохим аргументом вытерпеть неудобства. А, может быть, Рюноске больше убедило тепло, которое шло от сердца к сердцу, когда находившиеся аккурат под ними имена соединялись, приникая друг к другу. Но это было спустя долгие месяцы, после ночи, наполненной и стыдом, и удовольствием. Ацуши до сих пор помнил, как от предложенного Рюноске задрожали от волнения его губы. И как сдавленно звучал его голос в признании, что он, оказывается, не умеет. Картинка получилась будто живой. Ацуши встряхнул головой, переключаясь на настоящее, развязал пояс халата, стряхнул с себя ненужную тряпку. И одним движением переместился на массивную кровать, специально укрепленную, чтобы выдержать вес тигра. Лизнул Рюноске в острую коленку, в худое бедро. Развел ему ноги, провел языком по бесцветной, дразняще пахнущей смазке, сочащейся так обильно, что на простыне под Рюноске образовалось пятно. Тот вдруг звучно застонал и прогнулся дугой. Его пальцы, подхватывая приятный звук, заскребли по хорошо натянутой ткани простыни. И Ацуши перестал думать, все его существо поглотил Рюноске. Его чуть солоноватая, гладкая кожа, по которой мурашки бегут наперегонки с волнами дрожи, его все еще тесноватое, словно у девственника, пульсирующее при погружениях нутро, дикий танец его бедер, рвано вскидывающихся навстречу пока еще медленным движениям. А потом Ацуши поглотил еще и жар, который, кажется, готов был полностью растворить его. И стоны Рюноске, кожа которого стала еще чувствительнее от соприкосновений с шерстью, и жалобный скрип их такой надежной на вид кровати — все это шло мимо Ацуши, но кончая, он будто бы очнулся, и только тогда понял, что узел разбух уже давно, что Рюноске жарко и он весь промок, словно только что окунулся под воду. Что ему не совсем удобно лежать на животе, широко разведя ноги, с задницей, приподнятой вверх десяткой подушек. Громко хрустнули пальцы, лишившиеся шерсти, коснувшись глубоких разрывов на простыне. Ацуши попробовал говорить, и рычание медленно перешло в человеческий стон. И тут же полуупал вниз головой, прислонившись щекой к выпирающей лопатке. Благодарно прижался губами к ней, ставшей настолько соленой, что их сразу же защипало. — Я совсем скоро… узел вот-вот спадет, — просипел он, приглушенно, двигая губами по чужой мокрой коже. И с наслаждением затянулся воздухом. — Грудь… немного больно, — подал голос Рюноске. Так тихо, словно пожаловаться на неудобство все еще было преступлением. Но Ацуши обрадовался, что хоть и с трудом, но тот все-таки учится это делать. Запах молока защекотал ноздри, и Ацуши заранее ощутил на языке сладковато-сливочный вкус. Судя по всему, новорожденным, он так и не отведал ни разу настоящего грудного молока. Зато у Акутагавы, несмотря на двоих детей, оставались его излишки. И он, ленясь избавляться от них вручную, позволяя Ацуши жадно приникать ртом к своим соскам. Ацуши вспомнил, что если кормишь грудью, то беременность может и не наступить. Теперь есть шанс проверить — защищен ли от подобного сам Рюноске. А если и да, то ничего страшного. Они сделают еще немало успешных попыток. Им обоим, как оказалось, нужна семья. Большая и крепкая, и счастливая, какой в свое время не было ни у одного из них.