Тьма и свет

— Вы звали, господин Чезаре? — почтительно склонив голову, хоть в этот момент его никто и не видит, Таддео делла Вольпе осторожно стучит в дверь. — Да, Таддео, входи. Таддео распахивает дверь во всю ширину, поднимает взгляд — и замирает подобно мраморной статуе от зрелища, представшего его глазам. Чезаре Борджиа небрежно раскинулся на кровати — обнажённый, юный, прекрасный, как языческий бог. Церковь учит, что языческие боги суть христианские демоны — но Таддео всё равно. Он не в силах двинуться с места — но всё же не делает шага назад, не осеняет себя крестным знамением и даже не отводит взгляд. Он лишь пожирает глазами обнажённого Чезаре — свой самый сладкий и самый распутный сон, внезапно ставший явью, — и чувствует, как начинают гореть щёки. У него, Таддео делла Вольпе, бывалого солдата! Кожа Чезаре белее мрамора — но играющие на ней отблески свечей придают ей тёплый золотистый оттенок. Водопад волос чернее ночи оттеняет сливочный шёлк наволочки. Длинные тёмные ресницы скрывают блеск глаз — и Таддео уверен, что сейчас глаза Чезаре не карие, а золотые. Юный кардинал лежит, широко раскинув ноги, полностью открывая себя взгляду Таддео, и кажется развратным и невинным одновременно. Должно быть, так выглядят высшие князья ада, способные соблазнить любого, кроме наиболее стойких и чистых душой… Таддео делла Вольпе никогда не считал себя чистым — а стойким был лишь в своей безграничной преданности Чезаре Борджиа. Он гордился тем, что в отличие от мальчишки Кьяро, носящего маску Микелотто, — проклятого трущобного отродья, которым Чезаре так дорожит и которого называет своим ангелом-хранителем, — готов следовать за Чезаре, даже если тот окончательно отдастся таящимся в его душе демонам. Таддео боится признаться даже самому себе, что в Чезаре Борджиа, сотканном из тьмы и света, его привлекает именно тьма. Микелотто видит в Чезаре свет. Он слаб и жалок по сравнению с Таддео делла Вольпе. И сейчас — не тьма ли смотрит на Таддео из-под густых ресниц Чезаре? — Господин… — голос выходит хриплым, как воронье карканье. Чезаре усмехается, проводит кончиком розового языка по алым губам. Медленно скользит ладонью по своей груди, животу, задерживает руку на густых тёмных завитках в паху, совсем рядом с едва возбуждённым членом — и сердце Таддео грозится выпрыгнуть из-под рёбер. — Закрой дверь, Таддео. Ты же не хочешь, чтобы кто-то, кроме тебя, увидел меня в столь неподобающем виде? — Д-да… да, простите, господин. Таддео плотно притворяет дверь — и снова замирает, касаясь её лопатками, всё ещё не решаясь приблизиться к кровати… и к раскинувшемуся на ней дьявольскому искушению в обличии смертного. Он даже окидывает спальню быстрым взглядом — нет ли здесь вездесущего Микелотто. Мог ли Чезаре не только доверить ему свою жизнь, но и взять в свою постель?.. Таддео бы не удивился, будь это так. Но в кои-то веки Микелотто рядом с Чезаре нет. Они одни… одни. — Ну что же ты, Таддео, — Чезаре улыбается шире. — Ты боишься меня? Никогда не видел мужской наготы? Коли так, я пришлю тебе зеркало… Таддео краснеет сильнее — и ненавидит себя за этот стыдливый румянец, недостойный мужчины и воина. — Вашей — не видел, — с нажимом отвечает он. — Вы хоть понимаете, насколько прекрасны… господин? — Понимаю, — Чезаре приподнимается на локтях, смотрит на Таддео в упор; глаза и впрямь сияют расплавленным золотом. — Значит, ты находишь меня прекрасным, Таддео? Стало быть, не откажешься познать моё тело… в благодарность за верную службу? — Господин, — кровь стучит у Таддео в висках кузнечными молотами; сам того не осознавая, он делает шаг вперёд, навстречу своей сбывающейся мечте. — Вы смеётесь надо мной, господин… Чезаре вздыхает, как человек, утомлённый долгим спором. Тянется к прикроватному столику, берёт хрустальный кубок, полный вина — пурпурно-красного, как его кардинальская мантия, — и, снова откинувшись на подушки, медленно выливает вино на себя, позволяя ему расплескаться по всему телу. Алые струйки стекают по белой коже, блестят рубиновыми каплями на намокших волосках в паху. Чезаре отшвыривает пустой кубок в сторону — слышен звон разбивающегося хрусталя — и снова смотрит на делла Вольпе. Член приподнимается, наливается кровью; теперь Борджиа определённо возбуждён. — Хочешь вина, Таддео? Больше делла Вольпе не заставляет себя упрашивать. Он бросается к кровати — стремительно, на ходу сдирая с себя одежду, словно опасается, что сейчас всё развеется, как наваждение, — и приникает губами и языком к горячему телу Чезаре, жадно слизывая сладкие винные капли. Таддео явно не слишком опытен в постельных утехах с мужчинами — но страсть и желание доставить удовольствие восполняют этот незначительный недостаток с лихвой. Чезаре позволяет огню любовной лихорадки, сжигающему Таддео, перекинуться на себя; без стеснения стонет под ласками и поцелуями, вскидывает бёдра навстречу, когда Вольпе берёт в рот его член, — и даже не вскрикивает, когда Таддео нечаянно царапает зубами нежную кожу. Погружает пальцы в рассыпавшиеся светлые пряди — почти как у Кьяро, только более холодного оттенка. Кьяро. Чезаре хотел бы быть с ним. Только с ним. Чтобы Кьяро, а не Таддео ласкал ртом его напряжённую плоть, растягивал смоченными в ароматном масле пальцами задний проход… или нет — лучше бы он взял Кьяро сам, осыпал бы во время соития поцелуями, признавался в любви и слушал его стоны… Но Чезаре не знает, ответит ли Кьяро на его страсть, и боится его оттолкнуть — своего верного убийцу, своего ангела-хранителя. Нет, разумеется, Кьяро не оставит службу у него — но отвергнутый любовный порыв может разрушить ту связь между ними, которая сильнее любой вассальной верности… и важнее неутолённой похоти. И Чезаре боится. Он, Чезаре Борджиа, о котором тщетно мечтают столь многие, боится быть отвергнутым своим наёмным убийцей — и утратить его доверие. Какая горькая ирония… С Таддео проще. Таддео давно пожирает Чезаре голодным взором и бросает ревнивые взгляды в сторону Кьяро — этого не заметил бы только слепой. Таддео фанатично предан ему; он, в отличие от Кьяро, не пытается видеть в своём господине свет, а восхищается тьмой. Столь преданные люди, как Таддео делла Вольпе, нужны любому синьору — а плотское соитие только укрепит его преданность. Но свет — свет в Чезаре видят только двое. Кьяро… и Лукреция. Видела ещё Ваноцца — но Ваноццы с ним больше нет. И, боясь осквернить своей тьмой доверие тех, кто видит в нём свет, он отдаётся тому, кто жаждет его тьмы. Таддео придерживает его ноги, лежащие у себя на плечах, с силой вбивается в отзывающееся сладкой болью тело, смотрит с обожанием — и Чезаре стонет в голос, откидывая голову и в клочья раздирая пальцами простыню. Член болезненно ноет от возбуждения, но Чезаре не прикасается к нему. Он попросит Таддео. Потом — после того, как позволит ему излиться в своё тело. — Господин… Чезаре… я отравлен… вашим ядом… вашим сладким ядом… я счастлив… как никогда… Чезаре улыбается, тянет руку Таддео ко рту, начинает посасывать пальцы. Чужая страсть опьяняет и заставляет пылать тело не хуже, чем пьянила бы собственная. Он хочет Кьяро — но отдаётся Таддео. С Кьяро было бы по-другому, не ради того, чтобы укрепить верность… …с Кьяро было бы… по любви… Таддео вонзается в него особенно резким движением, накрывает губами рот — и Чезаре всхлипывает в поцелуй, чувствуя, как выплёскивается внутрь густая горячая влага. Страсть Таддео не способна заполнить пустоту в его душе — но сейчас это неважно. Поэтому Чезаре ещё раз целует Вольпе в губы и шире раздвигает ноги, когда Таддео снова сдвигается вниз, чтобы довести его ртом до экстаза. И у него достаточно силы воли, чтобы в момент высшего наслаждения простонать имя не Кьяро, а Таддео.