У Папайруса каллиграфический почерк.

У Папайруса каллиграфический почерк, и его это ужасно бесит. Его раздражают, и часто выводят из себя, эти аккуратно выведенные буквы, с этими глупыми, но, сука, красивыми, завитушками. Скелета бесила легкость его письма, бесила воздушность текста. Всё это доводило молодого война до дрожи и мерзкого крика в голове, который твердил «Ты, ничтожество. Неужели Великий и УЖАСНЫЙ Папайрус должен писать как маленькая сучка из знатного рода? Это жалко, Босс…». А этот крик доводил до тихой, ночной истерики, доводил до тихого глотания слез в тягучей и давящей темноте. Этот мерзкий голос доносился отовсюду, проникал в глубину черепа, бил по нему, раскалывал на части, утирал в пепел. Этот голос, одним словом, — убивал его. И от этого голоса было не скрыться, не спрятаться, он находил Папайруса везде, он был его тенью, его частью. Которую можно было уничтожить, лишь убив себя. Папайрус чертовски боялся смерти. Хоть его брат часто, по мнению гвардейца, во сне бредил про то, что кто-то скоро перезапустит Таймлайн. Все начнется опять. Папс не понимал, о чем говорит его брат, он не понимал что за таймлайны и перезапуски. Да и понимать он не хотел, думал, что станет таким же дебилом как и Санс. Честно говоря, иногда ночью, гвардеец наблюдал за мирно спящим братом. Защищал ли он его? Возможно. Однако именно в эти моменты скелет особенно часто думал о своем почерке. Почему, он сам не знал, но это не мешало скелету заворожённо смотреть на брата, пытаясь понять, как почерк может действовать на характер и мечты монстра. А может, гвардеец просто сошел сума? Скорее всего. Скелет помнил, что когда-то ему говорили, почерк ему достался от матери. И, как бы он не хотел это говорить, он ненавидел, нет, презирал ее за это. Он презирал ее за эти тонкие линии, плавно переходящие в буквы, а потом и в слова, которые часто не имели особого смысла, но приносили в глубину души детское счастье, похожее на чувство любви. Той самой любви, которой он был грубо лишен еще в далеком детстве. В том самом детстве, когда он нуждался в этой гребанной любви больше всего на свете. Но ведь, любовь реальна, и скелет долгие годы старался доказать это, хоть и не всему миру, но, хотя бы, брату. И это приводило к не очень хорошим последствиям, начиная от синяков и заканчивая сломанными костями. Но вечным последствием стал кривой и уродливый шрам, с которым и ушли осколки понятия «любовь». Именно после получения этого клейма, почерк начал ухудшаться, вместе с характером, пока, наконец, полностью не испортился. От понимания того, что он больше никогда не сможет написать что-то красивое, тогда заставило взвыть, будто избитая собака, потерявшая последнюю кость. Последнюю надежду. Больше всего Папайрус боялся и ждал того дня, когда кто-то узнает про бывший почерк, ведь кто-то узнал бы его лучше, но при этом, он не хотел быть слабым, он не хотел показать себя маленьким и нуждавшимся в любви. А это то, что показывал его бывший, слащавый и такой нужный самому Папайрусу почерк. Неужели, в этом мире все настолько херово? Неужели в этом мире настолько мало любви, что монстр будет реветь от того, что у него исчез почерк, дающий надежду на эту самую любовь. И сколько сам скелет проревел из-за этой маленькой проблемы, наверно, много. Скелет давно усвоил два правила: Первое - Убей или будешь убит, а второе - почерк никогда не врет. У Папайруса не каллиграфический почерк, и он ненавидит и будет ненавидеть себя за это