Дикий шиповник

Хосок — центр хореографии, поэтому, когда он ошибается второй раз, Намджун напряжённо дёргается. Когда Хосок ошибается четыре прогона подряд, из себя выходит даже Чонгук, который в это дело вообще никогда не лезет. — Да что с тобой такое? Они на финальной стадии, репетируют уже без зеркал, поэтому Намджун только сейчас замечает перекошенное от боли лицо танцора, вздувшиеся вены на шее и висках. — Я отойду. Его голос звучит глухо и хрипло, очень непривычно для Хосока, но никто, почему-то, не обращает на это внимания. Чимин отходит к зеркалам, затыкая уши наушниками и повторяя движения, остальные рассаживаются на полу, негласно принимая решение взять перерыв. Без Хосока всё равно ничерта не выйдет. Намджун долго стоит посреди репетиционной и чешет переносицу кончиком ногтя, пока страшная догадка не ударяет вспышкой по сознанию. Он успевает добежать до уборной как раз в тот момент, когда Хосок умывает рот, согнувшись над раковиной. Намджун в последний момент одёргивает себя, чтобы не схватить его за руку, потому что у старшего тонкие запястья и лишний раз травмировать его сейчас ни к чему. — И давно ты…? — тихо начинает Намджун, но Хосок всё равно дёргается от неожиданности и, кажется, стукается зубами об кран. Не до смеха. — Это просто кашель, Намджун. Я простудился… — Розы? Фиалки? — Я долго сидел под кондиционером… — Может, лилии? — Пион, — сдаётся наконец Хосок. Он выглядит немного получше, чем в зале до этого, но это ненадолго. Когда откашляешься, всегда становится легче. — Какого чёрта, Хосок? — цедит лидер сквозь зубы, — Какого чёрта ты не сказал мне ничего? — А почему я должен? Поднимает на него широко раскрытые, затравленные глаза. — Потому что я за тебя отвечаю, чтоб тебя. За всех вас. И если у тебя проблемы — я должен знать об этом в первую очередь. — Проблемы у тебя с новой хореографией, лидер, — Хосок ядовито растягивает последнее слово, практически плюёт им в лицо. — Это не я сделал ошибку четыре раза подряд, — по инерции бросает ответку Намджун, когда старший уже почти выходит в коридор. По его лицу становится понятно, что последнее было лишним, но удержать, увы, не вышло. И почему всегда так сложно с ним? Агрессия, конечно, не лучший метод, зато действенный. Чимин бы расплакался, например. Рассказал бы всё-всё, пообещал, что больше не будет. Намджун бы погладил его по голове, как хороший и правильный хён, и всё было бы хорошо. Или Сокджин. Вежливый до скрежета зубов, он бы кивнул, признав за Намджуном правоту. С проблемой бы, конечно, разбирался сам, но в известность поставил обязательно. Хосок же будет царапаться до последнего, как будто они дети двух враждующих кланов, вынужденные жить под одной крышей. Намджун подцепляет пальцем тонкий белый лепесток, прилипший к краю раковины и долго задумчиво его рассматривает. Старший не соврал, и вправду похоже на пион. В горле неприятно зудит, но он сдерживается и выходит из туалета, не забыв смыть лепесток, чтобы кто-нибудь ненароком его не коснулся. Вечером они возвращаются в общагу, потому что Хосок совсем плох и продолжать не представляется возможным. Намджун имеет долгий и неприятный разговор с менеджером на тему того, что если такое повторится, они не уложатся в график промоушена, поэтому появляется позже всех. Он думает попробовать поговорить с Хосоком, выяснить, где тот подцепил страшную заразу. Уверенно движется в сторону комнаты старшего, но замирает в дверях, растеряв всю решимость. Хосок плачет. Плачет надрывно и очень шумно, как и всё, что он делает. Намджун совершенно теряется в таких ситуациях и даже не хочет представлять себе, что бы делал, если бы Хосок был один. Ушёл бы, словно ничего не видел? Неумело пожалел бы? Накричал, чтобы тот собрался наконец? Но Хосок не один. Хосок хлюпает носом и подвывает, спрятав лицо на чиминовой груди, а тот размеренно поглаживает его по голове, перебирая пальцами пряди волос на затылке и иногда переходя на шею. Выглядит настолько интимно, что у Намджуна краснеют кончики ушей. Но он, отчего-то, продолжает смотреть. Смотрит до тех пор, пока не становится невозможно дышать, теребит пальцами край футболки, чувствует, как в горле булькает что-то. Сначала тихо, едва заметно, но вскоре звуки, рвущиеся наружу, становится невозможно сдерживать, и только тогда парень спешит в ванную. Склоняется над унитазом и долго, натужно кашляет, предварительно включив воду в кране, чтобы никто не услышал происходящего. Изо рта вылетают тёмные сгустки крови вперемешку с лепестками, которым должно быть пурпурными, но теперь уже не разобрать. Изо рта вылетают стоны и хрипы, потому что в горло успели просочиться шипастые стебли. Такова цена ревности. Намджун вспоминает аккуратные поглаживания маленьких пальчиков по тонкой шее и заходится в новом приступе. Так сильно он не кашлял даже когда им по воле случая пришлось спать в одной постели и Хосок всю ночь непроизвольно прижимался к нему, такой тонкий и горячий, сбивчиво дышал, видя во сне, кажется, что-то очень волнительное. Намджун не сомкнул век до самого утра, а утром едва не потерял сознание от бесперерывного кашля. Чон Хосок — диким шиповником поперёк лёгких, трахеи, до самой глотки. Чон Хосок — вздувшимися жилами по вискам, шумящей в ушах кровью, холодными каплями пота над верхней губой. Чон Хосок — единственный мембер, которого до сих пор не удалось разгадать. Намджун не спит всю ночь, пытаясь построить в голове диалог, который нельзя откладывать бесконечно. Хосоку снятся страшные, удушливые сны, обжигающие остротой ощущений настолько, что, проснувшись, он ещё подолгу не может прийти в себя. Намджун в них всегда тёплый, заботливый, приходит с букетом пионов в руках и приносит за собой чувство вселенской гармонии. Хосок, вообще-то, пионы терпеть не может, их ненавязчивый запах и обилие лепестков, но Намджун во сне улыбается так ласково и заискивающе, так неловко переминается с ноги на ногу, что даже если бы он пришёл с охапкой сорных трав, это бы не имело значения. Намджун давит сильной ладонью на поясницу, и Хосок прогибается, как стебель самой тонкой травинки, тянется к нему, словно к солнцу, вдыхать запах полночной свежести и свободного полёта. Ты единственное моё солнце, только одно в целом мире*. У Хосока run на будильнике, мягким голосом Намджуна выдирающий его из сновидений, мокрое пятно, расползшееся по пододеяльнику, зажатому между ног, и полное неприятие реальности в открытых глазах. Лепестки неприятно оглаживают стенки трахеи, отстранённо думается, что с каждым днём их всё больше и рано или поздно он задохнётся этими треклятыми пионами. По дороге в туалет он вспоминает голос Намджуна во время разговора накануне, его злые глаза и, как результат, кашляет над унитазом гораздо дольше обычного. Хосок встаёт в пять утра ежедневно, чтобы раньше других попасть в ванную. Зрелище не из приятных, и ему меньше всего хотелось бы, чтобы кто-то узнал. Правда, кое-кто всё же узнал и, думая об этом, Хосок вдыхает как можно глубже, горло болезненно сокращается, и белые лепестки снежным ворохом приземляются на дно унитаза. Кажется, им не будет конца. Он помнит, как впервые испытал это на себе, свой первобытный ужас и чувство беспомощности. Перерыл сотни сайтов в поисках ответа на вопросы, а когда нашёл, не сказать, чтобы это его сильно успокоило. Чем дольше он кашляет, тем сильнее растёт его решимость воспользоваться своей заначкой. На кухне в пакете с какао спрятана пачка мальборо. — Ты в своём уме? — ядовито шипит Намджун и с силой хлещет его по ладони, выбивая сигарету из рук до того, как Хосок успевает прикурить. — Не твоё дело, — обида застилает глаза, но он никак не может позволить себе расплакаться. Только не перед ним. — Лучшего удобрения, чем стресс и никотин для них не придумаешь, — менторским тоном начинает Намджун и повышает голос к концу, — Идиот, ты вообще в курсе, что от этого умирают?! — Лучше уж сдохнуть, как вшивый пёс, чем загнивать от любви к такому, как… — он вовремя осекается и глотает как ты вместе с подкатившим к горлу лепестком. Намджун обозлённо сужает глаза. — Уж не знаю о ком ты говоришь, но не смей. — Ты понятия не имеешь, каково это! — Хосок подхватывается и выбегает из кухни, не в силах больше вжиматься в табурет от страха, ненависти и обиды. Почему Намджуну обязательно вести себя с ним так? Он даже не просит ласки и понимания, которые с лихвой получает от Чимина, не просит, упаси господь, никакой взаимности. Но Намджун раз за разом продолжает давить на него и показывать своё превосходство. Словно без его нравоучений Хосок и так мучается недостаточно. Сознание цепляется за то, что старший говорил о своей безответной трагедии в мужском роде, и непроизвольно проецирует ситуацию на Чимина. Намджун по умолчанию не может испытывать к ласковому парнишке никакого негатива, но шиповник внутри шепчет, расползаясь по дыхательным путям, что тот заслуживает мучительной смерти. Менеджер злится и не понимает, почему даже спустя два дня выходных, которые им выделили, они продолжают танцевать из рук и ног вон плохо. Юнги по неосторожности интересуется у лидера, что происходит, когда они на машине возвращаются в общежитие. На заднем сидении Хосок забывается тревожным сном, опрокинувшись на чиминовы колени. — Пошёл к чёрту! — говорит Намджун и первым выходит на улицу. Два дня. Два дня он заталкивает мысли о Чимине глубоко в глотку, убеждая себя в том, что младший виноват в их чёртовой драме в последнюю очередь. Два дня он сдерживается и не кашляет, избегая Хосока в периметре общежития. Его хватает на два дня. Добегая до нужной комнаты, Намджун наклоняется и кашляет так сильно, что едва не прощается с содержимым желудка за компанию. Склизкие багряные комья уже даже приблизительно не напоминают лепестки цветов, в горле горит огнём, а в голове оркестр играет похоронный марш. Он понимает, что в спешке не закрыл щеколду, когда слышит, как Хосок испуганно взвизгивает. Звук доходит до Намджуна словно через толстый слой ваты, он поднимает на старшего взгляд, отирая кровь с подбородка, и пугающе улыбается. — Вот видишь, Хосоки. Я очень хорошо знаю, каково это. Мир стремительно теряет яркость, и удара об раковину Намджун уже не чувствует. Он обрушивается прямо под ноги к побелевшему до цвета кафеля Хосоку, у которого начинают трястись руки. Вместо того, чтобы позвать на помощь, старший опускается на колени, обхватывает пальцами лицо парня и принимается его встряхивать. — Намджун, очнись, Намджун, пожалуйста… Намджун! На громкие вопли прибегает Чимин и, немного погодя, Сокджин. Они оттаскивают Намджуна на кровать, Хосок бледной тенью плетётся следом, не прекращая повторять имя лидера на разный лад. Намджун приходит в себя около двух часов ночи. В горле страшная пустыня, он пробует дотянуться до стакана с водой, который всегда ставит на тумбочку перед сном, и понимает, что за руку его кто-то держит. Этот кто-то тянется за стаканом вместо него, передаёт Намджуну, включает ночник и оказывается Хосоком. Вид у него спокойный, даже чересчур. Намджун улавливает лёгкий запах валерьянки и понимает, что к чему. — Прости, ты не должен был это увидеть. Никто не должен был, но ты — особенно, — Намджун улыбается, хоть и говорит через силу. — Почему я? — удивляется Хосок. Он зачем-то продолжает держать Намджуна за руку, отчего к горлу постепенно подкатывают гладкие лепесточки, которые уже не кажутся такими страшными после случившегося. Он сдержанно кашляет в свободную ладонь и пытается спрятать лепесток в складках одеяла. — Тебе опять нехорошо? — Всё в порядке, это только цветы. Самое страшное — это стебли. Звучит глупо, но я так рад, что у пионов нет шипов. С твоей гематофобией** видеть кровь ежедневно было бы невыносимо. — Откуда ты знаешь? Всё это? — Хосок звучит и выглядит всё так же расслабленно, но ладонь, резко сжимающая намджунову, выдаёт его с головой. — Я много чего знаю о тебе, Хосоки. Эти цветы, — он постукивает пальцем по горлу, — они твои. Хосок застывает на месте, глуповато хлопая глазами, а потом отводит взгляд. Отпускает наконец намджунову ладонь. Когда молчание слишком уж затягивается, Намджун хрипло смеётся. — Видишь, как глупо получилось. — Ты больше не будешь кашлять. Никогда больше, — серьёзным голосом выдаёт Хосок, резко разворачиваясь, и, пока удивлённый Намджун не успел ничего спросить, целует его приоткрытые губы. Время превращается в рисовое тесто, сгущается вокруг них, вязко обнимает, приближая друг к другу до невозможной тесности. Намджун чувствует шевеление в лёгких, а потом ощущает, как тонкие широкие лепестки тают у него на языке, наконец позволяя почувствовать Хосока. Хосока, который в кои-то веки не кусается, не царапает острыми шипами стенки горла, не убегает и не плюётся ядом. Лишает воздуха, но кардинально другим образом. Хосок скользит пальцами по мягким щекам, сползая к шее, открываясь Намджуну с неизвестной, нежной и трогательной стороны. Отрывается от его губ, быстро облизывает свои и возвращается снова, покрывая лёгкими поцелуями уголки рта, подбородок и шею. Когда он добирается до уха, Намджун немного отстраняет его, потому что: — Тише, ты что, Чонгук же проснётся. — Здесь никого нет, — очередь Хосока смеяться, — Чонгук ушёл спать в нашу комнату. Если бы я только знал, если бы знал, — шепчет он на ухо, плотно вжимаясь губами, — Я ведь думал, ты терпеть меня не можешь. *** Хосок, утомлённый долгой репетицией, на которой, наконец-то, все выкладываются и перестают в какой-то момент ошибаться, ничком лежит на намджуновых коленях, раскиданных по заднему сидению автомобиля. Намджун в полудрёме пришлёпывает губами, вторя какой-то песне в наушниках, и машинально перебирает влажные прядки на затылке старшего. Хосоку снится залитое солнечным светом утро и большие тёплые ладони Намджуна, уютно уложенные на его поясницу. Никаких пионов. — А что было-то? — никак не унимается Юнги, сидящий спереди, на что Чимин только пожимает плечами, загадочно улыбаясь. Что было, то прошло.