нежны руки бога

      Тайрелл целовался на заднем сидении машины, как дорвавшийся подросток, это были пять минут истинного блаженства, и только через смущающе долгое время он вдруг осознал, что в один прекрасный момент все пошло не так, как планировалось.       Обстановка была далеко не идеальная. Конечно, у него не было привычки трахаться в машине, не так важно, какая она просторная и крутая. Для двоих взрослых мужчин, даже если один из них был небольшого роста, было слишком тесно для занятий более активных, чем быстрый минет. Их руки и ноги были неловко переплетены, а пальцы скреблись по обивке, это чем-то напоминало секс в душе, только без воды, а с раздражающими твердыми подлокотниками, бившимися об голову. Не говоря уже о том, что новая рубашка Тайрелла была наполовину выправлена и смята на спине, обнажив полосу влажной покрасневшей кожи, прилипавшей к кожаному сиденью.       Всё это подводило вот к чему: Тайрелл лежал на спине с широко раздвинутыми ногами, одна давила на стекло, а другая упиралась кресло. Место оставалось только для Эллиота, нависшего над ним, как лев над раненым животным. Нога Тайрелла, упиравшаяся в подлокотник, была согнута и поймана, оказавшись почти перекинутой через его плечо. Другая рука все еще, как и минуту назад, давила на ключицу и плечо Тайрелла, когда ситуация еще казалась нормальной.       А потом все полетело к черту. Рука Эллиота сдвинулась на дюйм, на два дюйма, а Тайрелл терся о его бедра так увлеченно, что совсем не понимал происходящего. Ровно до того момента, как пальцы надавили на едва двигавшиеся мышцы его шеи. Душа его.       Забавно, что тогда у Тайрелла не возникло ассоциаций с лежавшим на крыше бесчувственным телом Шерон Ноулз. И только позже, спустя дни, когда он наблюдал за разрушительными, разливавшимися по улицам последствиями их цифровой войны, Тайреллу подумалось, что это, возможно, было каким-то извращенным наказанием. Что Эллиот, так сказать, дал ему ощутить это на себе, но всё, что чувствовал Тайрелл в ту минуту — это паника из-за потери контроля, скопившаяся комом в задней части горла, и странное возбуждение. Хватит, хотелось произнести ему, это уже не по сценарию.       Казалось, что всё уже и так шло неправильно в последнее время. Поэтому, вместо того, чтобы жалко прохрипеть Эллиоту, чтоб тот его отпустил, он схватил его за запястье и отвел голову назад, вновь ударившись о подлокотник, таким же недостойным жестом, в котором виделось полнейшее подчинение. Его тело сходило с ума, разум протестовал, а позвоночник изгибался дугой, отчего он только сильнее упирался в Эллиота, врываясь в его тщательно охраняемое, но такое желанное личное пространство. Если бы в мозг Тайрелла поступало достаточно кислорода, он обязательно подумал бы, что это беспрецедентная победа: скованность Эллиота сделалась почти незаметной, настолько, что он прижался носом к щеке Тайрелла и крепко сжал пальцами его горло.       Но осознание этой победы могло подождать, ведь у Тайрелла перед глазами мелькали пятна, бедра двигались все медленней, а бдительность исчезала из-за нависавшего над ним Эллиота. И любые мысли растворялись, оставляя драгоценное место в голове только для Эллиота, Эллиота, Эллиота, чье имя он выкрикивал в воздух, вкладывая в него всю свою жизнь.       Когда пальцы на горле чуть ослабли, Тайрелл почувствовал себя будто бы переродившимся. Он резко вздохнул, с силой загнав воздух в легкие, впился ногтями в запястье Эллиота, попав как раз по мозоли, образовавшейся на коже из-за того, что он вечно двигал мышку по компьютерному столу. Такие мозоли были у большинства работающих в этой сфере, кроме Тайрелла, конечно же.       Тайреллу потребовалось несколько секунд, пока белые точки перестали мелькать перед глазами, в которые попали растрепавшиеся влажные волосы. Он лежал неподвижно, только тяжело вздымалась и опускалась грудь от глубоких вдохов. Эллиот тоже будто бы застыл, но во всем его теле чувствовалась некая едва ощутимая дрожь. Его рот был слегка приоткрыт, так, что Тайрелл видел его передние зубы, а в широко распахнутых глазах плескалось совершенно дикое безумие, какого он еще никогда в них не замечал, даже когда Эллиот был охвачен ужасом.       Он выглядел совсем не так, как тот, привычный Тайреллу Эллиот. Он был жестче и намного, намного опаснее. — Больно? — спросил он, понизив голос почти до шепота, словно дразня. И его рука все еще покоилась на горле Тайрелла, когда тот утвердительно кивнул, сморгнув слезы. — Тебе было хорошо?       Тайрелл судорожно втянул воздух и крепко зажмурился. Эллиот сказал это так, словно давал ему последнюю возможность переписать сценарий, изменить их роли в нем. Но в его брюках, которые, вероятно, стоили вдвое дороже всего гардероба Эллиота, было тяжело и влажно, горло нещадно пульсировало, и он, прикрыв глаза, представил, как на нем расцветают отметины и синяки, этакие символы принадлежности.       Тайрелл мог бы соврать, но в таком случае он получил бы намного меньше удовольствия, чем от правды. — Было хорошо, — он открыл глаза и посмотрел на Эллиота в упор. — Сделай так снова. Он хотел, чтоб его слова прозвучали приказом. Но с губ сорвалась почти мольба. Эллиот улыбнулся и отстранился, чтобы сесть прямо. — Стой, — Эллиот завозился с его брюками, расстегивая, почти разрывая их, и у Тайрелла просто не осталось времени ненавидеть себя за такое откровенное попрошайничество. И когда ладонь Эллиота оказалась у него в штанах, Тайрелл, конечно, ни в коем случае не хотел спросить, это пистолет у тебя в кармане, или ты так рад меня видеть? Потому что, черт возьми, у него за поясом действительно был пистолет, который, боже, который мог выстрелить в них в любой момент. Оправившись от приступа удушья, Тайрелл даже ожидал этого, бессмысленно пялившись на ствол, но Эллиот, не глядя, бросил пистолет на переднее сиденье, как будто это не смертельное оружие, а какая-то ненужная мелочь, завалявшаяся в кармане. А потом Эллиот чмокнул Тайрелла в бедро, заставив неловко вскрикнуть. — Тебе нужно снять брюки, окей? — пояснил он. — Не хочу слушать твои жалобы, когда они испачкаются.       Вместо того чтобы просто послушаться, Тайрелл привстал на локтях и внимательно, с любопытством взглянул на Эллиота, стянувшего тем временем свою рубашку и вернувшегося к его ремню. — А может, ты сделаешь это за меня? И сложишь, аккуратно, знаешь. Складочка к складочке.       Последняя решительная попытка установить контроль. Он говорил, а воздуха в легких не хватало. Не сработало.       Эллиот одарил его взглядом, ясно говорившим что-то вроде: займись этим сам, ты, привередливый придурок, и высвободил член. И вся энергия, которую Тайрелл мог бы потратить на то, чтобы сказать что-нибудь колкое, молниеносно пробежалась по всему его телу, сконцентрировавшись на эрекции. Он тут же дал себе внутреннего пинка за то, что не держал в машине смазку и презервативы. Какого черта он не подумал об этом? Если бы он взял их, то Эллиот бы уже был в нем, Эллиот бы уже трахал его, крепко обхватив рукой шею. Он мог вытолкнуть Эллиота из машины на гравий и оседлать прямо там. Синяки на его бедрах смотрелись бы… — С меня хватит, — нетерпеливое бормотание Эллиота стало для Тайрелла единственным предупреждением перед тем, как его приподняли и бесцеремонно, почти единым движением стянули брюки и боксеры. Ботинки беспорядочно свалились на пол. В конце концов, все, что осталось на нем — это болтавшийся на ноге носок.       Он мог бы сказать что-нибудь презрительное, когда Эллиот плюнул себе на руку, но, как только он обернул влажную ладонь вокруг их членов, Тайрелл как будто проглотил язык. Это было совсем не изящно. Это было развратно и по-животному грубо, и у Тайрелла все еще хватало духу устыдиться того, как покраснело лицо и как его бедра сталкивались с бедрами Эллиота. — Можно я тебя поцелую? — выпалил он, но не то чтобы из уважения к личному пространству Эллиота. Он попросил об этом скорее из-за желания честно и открыто получать все, что ему дается, словно божественный дар. В ответ на его молитвы. Эллиот смутился на секунду, как будто бы не поняв вопроса, но после кивнул: — Да. Конечно.       Тайрелл потянулся к его губам раньше, чем тот успел договорить. Они были слегка потрескавшимися, наверное, от того, что Эллиот, нервничая, постоянно кусал их. Тайрелл не имел ничего против — это вполне объяснимая и не самая серьезная его проблема. Он захватил зубами нижнюю губу Эллиота, и тот, застонав, отодвинулся и чуть оттолкнул Тайрелла, отчего он в который раз ударился затылком о чертов подлокотник.       Тайреллу пришлось разорвать поцелуй, чтобы сдвинуться немного вниз и лечь поудобнее. Эллиот не останавливал его. Перед ним было столько кожи, заслуживавшей его внимания. Он целовал щеки и уши Эллиота, целовал его веки, и когда тот застонал, Тайрелл оказался к этому не готов. Он безумно захотел оказаться в постели, к которой он мог бы привязать Эллиота и прикасаться к нему всему часами, не упуская ни миллиметра.       Тот давил на него обнаженным торсом, и рубашка Тайрелла все сильнее и сильнее сминалась под тяжестью, а сам он чувствовал, как в голую кожу бедра упирается твердая пряжка чужого ремня. Они были настолько близко, что казались одним растрепанным человеком, единым целым. Между ними происходило нечто священное и изысканное, что должно было быть нанесено на холст или вырисовано на стене, чтобы любой, даже самый примитивный разум смог увидеть это и понять. Нечто настолько же прекрасное, как томно отдыхающий Адам, тянущий к Богу руку. Нечто такое, что испытывал Тайрелл, ломаясь под руками Эллиота и превращаясь во что-то новое. Что-то лучшее. — Ты прекрасен, — прошептал он, прикасаясь губами к его коже. — Ты великолепен.       И когда к горлу вновь скользнула рука, он понял, как необходимо ему было почувствовать это. Другая рука Эллиота все еще двигалась по их членам, вызывая у Тайрелла судороги, но он ждал и желал их. Пальцы на ногах подвернулись от переизбытка ощущений, а позвоночник изогнулся, когда Тайрелл изо всех сил толкнулся в ласкавшую его руку.       Ему почти захотелось, чтобы Эллиот надавил на его горло сильнее и не отпускал, пока перед глазами не забегали бы темные пятна, и все, что смог бы Тайрелл видеть — лишь распростертую перед ним черную бездну, чтобы он не понимал ничего, не узнавал никого, кроме Эллиота, забирающего у него жизнь. Они оба могли бы умереть от голых рук друг друга, разве такой исход не грандиозен? Но Эллиот снова ослабил хватку, крепче сжав член. Спросил Тайрелла, все ли хорошо, и Тайрелл утвердительно закивал, пока по его вискам, как падающие звезды, стекали слезы.       О, ему было хорошо. Так, как никогда раньше. Все казалось светлым и понятным, теплым от их общего желания. Они могли всё, что угодно. — Поможешь мне? — спросил Эллиот, схватив Тайрелла за руки, впившиеся в его плечи и оставлявшие ногтями на коже следы-полумесяцы, и переместив их к ногам. — В этот раз ты не сможешь скинуть всю работу на других.       Держать в руке их обоих казалось Тайреллу чем-то прекрасным, тем более, когда ему разрешили взять ситуацию в свои руки, и он наслаждался, смаковал эти мгновения, все уверенней двигая бедрами.       Эллиот улыбнулся ему. И в этой улыбке было нечто темное, не злое, но и не приторно-нежное: — Не знал, что ты так хорошо выполняешь приказы.       Тайрелл укусил его за губу и против воли застонал: — Предпочитаю думать об этом, как о том, чтобы взять на себя инициативу и максимизировать прибыль. — Блядь, чувак, — выдохнул Эллиот, и Тайреллу безумно нравилось, когда он ругался. — Не все в жизни — бизнес-сделка. — Тогда что… — Тайрелл сбился, подавившись воздухом, когда Эллиот толкнулся ему навстречу особенно сильно. — Тогда что это такое, по-твоему?       Видимо, он задал неправильный вопрос, потому что тьма в глазах Эллиота стала по-настоящему пугающей. — Не убирай руку и не останавливайся, — пробормотал он и протолкнул Тайреллу в рот два пальца. Они были гладкими и солеными из-за предэякулята, и тот невнятно простонал, обхватив их губами.       Он надеялся, что это скажет Эллиоту достаточно: что Тайрелл бросил всякую надежду вернуть контроль, что все оставшееся в нем неповиновение растворилось, превратившись в принятие и смирение: все происходило так, как следовало.       Когда Эллиот вытащил пальцы у него изо рта, Тайрелл хотел было возмутиться, но секундой позже ему на шею вновь легла ладонь.       Возвращаемся к началу? Однако Тайрелл не мог жаловаться. Он упивался этим, все быстрее двигая рукой вдоль их членов, следуя приказу, как хороший маленький солдат. Он ощутил головокружение, в очередной раз погрузившее его в то блаженное состояние, когда сознание уплывает и заглушается чувствами.       Словно в тумане, он смотрел, как Эллиот сдвинулся чуть вниз и выпрямил удерживавшую его руку.       А потом Тайрелл дернулся от неожиданности, почувствовав, как ему на вход аккуратно, почти нежно надавили двумя пальцами.       Эллиот бы не стал. Он бывал жестоким время от времени, но не так. Чтобы принять в себя эти пальцы, Тайреллу было недостаточно одной лишь слюны и естественной смазки, выделявшейся на члене, независимо от того, как сильно ему хотелось. И Эллиот, казалось, понимал это, и потому дразнил. Но в тот момент, когда он надавил чуть сильнее, достаточно, чтобы почувствовать угрозу (обещание), Тайрелл словно перешел черту.       Он отчаянно попытался прохрипеть хоть что-нибудь, что-нибудь важное. Но Эллиот не останавливался, продолжая сжимать горло Тайрелла и толкаться ему в руку. Перед его глазами вновь появились пятна, уже не темные, а сверкающие и ослепляющие белые.       И когда Эллиот наконец позволил ему дышать, Тайрелл не мог сдержать слез. Он практически рыдал, резкими движениями сквозь спазмы глотая тяжелый воздух. Ему казалось, словно с него срезали кожу, вытянули мышцы и сухожилия, оставив лишь оголенные нервы, каждая его клетка умоляла, желала только прикосновений Эллиота.       Тайрелл высоко проскулил, заметив, как Эллиот вкарабкался выше, усевшись ему на грудь. Он с усилием огладил член, словно помечая свою территорию. Или скорее, будто подписывая новейшее произведение искусства — пусть весь мир знает, что Тайрелл никогда бы не смог совершить это без Эллиота.       Не зная, как лучше действовать без указаний, Тайрелл приподнялся и взял в рот его член так глубоко, как позволяло его положение.       Угол был ужасен, и Эллиоту пришлось сгорбить спину, а Тайреллу, наоборот, выгнуться так, что он рисковал заработать намного больше синяков, чем рассчитывал. Но он совсем не беспокоился об этом, когда Эллиот зарылся ладонью ему в волосы. И, боже, он издавал такие умопомрачительные звуки. Тайрелл с чувством некоего высокомерия представил, сколько бы понадобилось Эллиоту времени, прежде чем начать просить его о большем.       Он так и не узнал, потому что несколько секунд спустя Эллиот, отчаянно сжимая его волосы в кулаке, кончил. Проглотив часть, Тайрелл откинул голову, позволив остальному стекать по лицу и шее. Он чувствовал себя разбитым и униженным, но в то же время словно освободившимся.       Он пролежал с закрытыми глазами бог знает сколько времени, а когда всё-таки открыл их, то увидел Эллиота, сидевшего напротив, прислонившись спиной к двери. Его грудь тяжело вздымалась. Очевидно, он понятия не имел, как вести себя дальше, потому что отодвинулся и старательно не касался Тайрелла. И всё же спросил, не открывая глаз: — Ты в порядке?       Тайрелл был настолько опустошен эмоционально, что ему почему-то снова захотелось заплакать. Вместо этого он ответил: — Да, — голос оказался таким хриплым и дрожащим, что его почти не было слышно. — Но мне кажется, что из-за этого проклятого подлокотника я получил сотрясение мозга.       Эллиот улыбнулся, медленно и криво, но хоть как-то, и Тайрелл даже почувствовал гордость за то, что смог вызвать у него эту улыбку. Все, чего он хотел — закрыть глаза и лежать вот так, наслаждаясь победным чувством удовлетворенности, но, к сожалению, оставаться и дальше в таком положении было слишком неудобно. Он еле поднялся, сев относительно прямо. Его рубашка пришла в полнейшую негодность, пуговицы были либо расстегнуты, либо и вовсе оторваны прямо с нитками, поэтому Тайрелл, потянув за мятый рукав, провел им по лицу, пытаясь хоть немного вытереться.       Он совсем не собирался строить из себя непонятно кого. Тайреллу всего лишь хотелось почувствовать, увидеть или услышать от Эллиота подтверждение, что все хорошо. С ними, между ними. Он бы хотел прикоснуться к нему, только чтобы ощутить чужую кожу под пальцами. И Тайрелл, помолчав, все-таки попробовал: — Можно мне дотронуться до тебя, Эллиот?       Потяжелевшие веки чуть приоткрылись. Эллиот выглядел так, будто раздумывал, не послать ли Тайрелла нахуй, но вместо этого поинтересовался: — Как?       Тайрелл растерялся на пару секунд и, поразмыслив, протянул ему руку. Эллиот вздохнул раз, другой, третий, прежде чем медленно взял его ладонь в свою, осторожно переплетая пальцы. Они не то чтобы полноценно держались за руки, но Тайрелл ощущал легкое и приятное покалывание под кожей, и все его существо словно пело от счастья. Ему вполне хватало.