Somnium

Город кутается в плотные ночные сумерки, пронизанные светом фонарей и вывесок, огнем многочисленных кафешек и рекламных стендов. Город живет своей жизнью: с улицы тянет прохладой, шумом не спящего мегаполиса, тот вплетается в шелест соскальзывающего с кровати покрывала, тихий шепот и сбитое дыхание, сорвавшиеся против воли стоны. Городу нет дела до чужого, голодного счастья, как и двоим нет дела до того, что творится вокруг. Это было странно и одновременно ощущалось совершенно правильно. Будто встал на место очередной выпавший фрагмент головоломки, пазл, которому никак не находилось положенное место. Прикрывая глаза, Баки шевелится, шире разводя колени, подстраиваясь под Стива так, чтобы им обоим было удобно, трется о него всем телом, выгибаясь волной, словно спятивший мартовский кот, сквозь одежду чувствуя в ответном нетерпеливом рывке то же горячее желание, что скручивает его собственные внутренности в тугой, сладко тянущий узел. Тяжелое дыхание мажет по виску легким, щекотным касанием беличьей кисти и вдруг исчезает, оставив после себя тоскливую прохладу, отголосок чужого присутствия. Баки распахивает глаза едва ли не в панике, но Стив все еще здесь, перед ним, устроился на пятках между его разведенных ног, улыбается чертовски нежно, призывно и одновременно до странности отчаянно, протягивает к нему руку. И он вкладывает в раскрытую ладонь металлические пальцы, до рези под ребрами жалея, что не может почувствовать, как крепко и в то же время бережно сжимает их Стив и тянет его на себя, заставляя сесть. На него такого хочется смотреть вечность: льющийся из окна за спиной Стива уличный свет рассеивается в трепещущих занавесках, купает обнаженный торс в теплой бархатной световой взвеси, ласкает упругие, перекатывающиеся под атласной кожей мышцы. Его такого хочется коснуться нестерпимо, до покалывания в кончиках пальцев. К нему тянет безудержно, едва ли не болезненно, как к единственной константе, точке опоры, путеводной звезде, вопреки всему излучающей тепло и пылающей изнутри ярко, яростно, выжигая глаза, но отвернуться, заставить себя не смотреть, он не согласился бы ни за какие блага мира. Слишком пугает то, что позади, за спиной, в клубящемся сером мареве, отдающем терпким, вязким запахом вымороженной затхлости и железа, дышащим шероховатыми, беспокойными, цепляющимися за кожу и волосы сотнями хитиновых лапок, шепотками. Он слышит их постоянно, иногда едва различимым скрежетом на периферии сознания, иногда нарастающим шелестом прибойной волны, норовящей накрыть с головой, утопить в себе, поглощая без остатка, растереть в порошок о прибрежные камни. Он помнил время той механической тишины, когда единственным голосом, звучавшим в голове, была директива протокола, инструкции к приказу, который нужно было выполнить любой ценой. Не сказать, что он скучает по тем временам, нет, но та своеобразная тишина, взрезаемая четкими приказами, рекогносцировкой на местности, оценкой огневой точки и счетом собственного дыхания до выстрела, кажется едва ли не блаженной. Иногда ему кажется, что Стив проклял его, заставив вспомнить себя. Голоса пришли с первым воспоминанием, не так много, как сейчас, они звучали не так сбивчиво, но чем больше он вспоминает, чем больше крох того человеческого, оставленного когда то давно в Альпах, растерянного, выдранного из него в Красной Комнате, вытравленного электрическими разрядами в бесчисленных лабораториях ГИДРы он возвращает себе, тем полнее становится хор, отчетливее звучат голоса и ледяным ужасом окатывает внутренности мысль, что скоро эти голоса обретут имена и лица. И вот тогда его личное кладбище, пока еще эфемерное в своих реальных масштабах, оживет окончательно. Встрепенется, стряхивая с перьев пепел вперемежку с грязным, серым снегом, развернет изъеденные временем крылья и, дохнув застарелой гнилью, вонзит в него когти, вспорит, выпотрошит и без того разодранную душу. Они уже поднимают головы, каждый из его горького, страшного послужного списка, осевшего багровыми разводами высохшей, въевшейся в кожу рук, забившейся муж пластин крови; они смотрят на него с внутреннего разворота век, грозят свести с ума настойчивым грудным речитативом. Их слишком много и ему страшно. Это ведь был не он, он не хотел, он правда… Когда его щеки почти невесомо касаются пальцами, Баки вздрагивает, вскидывает голову, натыкаясь на обеспокоенный синий взгляд. - Эй, - безголосо шепчет Стив, Баки скорее читает по губам, воображение дорисовывает беспокойные нотки в низком, вибрирующем голосе. Он помнил, Стив всегда опускался на октаву от возбуждения, начинал подрагивать, звуча басовой струной, и внутри Баки что-то всегда отзывалось ответной дрожью, низким аккордом. – Что-то не так? Пальцы скользят вверх к виску, и вот уже щека ложится в ладонь Стива, и он успокаивающе гладит подушечкой большого пальца тонкую кожу под глазом, заставляя щуриться. «Все в порядке»,- жжет язык попытка успокоить, заветные слова, которым не верит сам Баки и, конечно же, не поверит Стив. У него всегда было удивительное чутье на все то дерьмо, что периодически творилось внутри Барнса еще в далекие довоенные годы, а после сыворотки скрыть от него поселившуюся с Аззано и пыточных застенок чернильную, сжигающую изнутри муть, выматывающую по ночам кошмарам, а днем тянущим кости оцепенением, стоит кому то коснуться, стало совершенно невозможно. Кажется, именно в те мгновения липких кошмаров и крепких объятий, сулящих покой по эту сторону сна, их однажды и сорвало, обоих, начисто и, оказалось, что навсегда. Баки смотрит пристально, еще короткое мгновение вжимаясь щекой в теплую ладонь, спокойно выдерживает вопросительный беспокойный взгляд, теперь это дается ему действительно легко, играючи. Гадает внутренне, чувствует ли его сейчас Стив так же отчетливо, как мог читать когда то давно, и тянется ближе. Обхватывает за плечи, оплетает ногами бедра, прихватывает зубами нижнюю губу, втягивает в рот, ласкает языком тонкую кожу и ловит приоткрытым ртом тихий стон на выдохе. На краю сознания мелькает, вплетаясь с нарастающий хор шепотков, невеселая отчего-то мысль, что Стив тоже изменился, ощутимо подрастеряв былую нерешительность. Он теперь ведет, перехватывает инициативу, сминает его губы, заставляя раскрыться навстречу жаркому, глубокому поцелую, утягивая за собой с головой в ощущения ловкого, подвижного языка, по-хозяйски вылизывающего его рот, крепких рук, шарящих по лопаткам, зарывающихся в волосы, прижимающих к себе до сладкой боли в ребрах. В голове за оглушающим шумом крови, за набатом сумасшедшего сердечного ритма бьется пойманной птицей единственная мысль:"Нужен". Нужен не тем, кем был, не солнечным бесконечно веселым мальчишкой-Баки, легкомысленным и влюбленным в жизнь парнем из Бруклина. Нужен такой, какой есть, каким заставили стать: изломанной душой, искалеченным телом, изодранной в клочья памятью. Баки довольно вздыхает, прерывая поцелуй, запрокидывает голову, открывая, подставляя шею под горячий рот, и Стив влажно ведет приоткрытыми губами по литой, напряженной линии мышцы, дышит им, коротко ласкает языком и, не удержавшись, вцепляется зубами под челюстью, вырывая громким стоном собственное имя, заставляя дернуться навстречу. Когда широкая ладонь, сминая плотную ткань толстовки, огладила напряженные мышцы спины и спустилась к пояснице, заставив сильнее выгнуться навстречу, вжимая теснее, Баки едва не скулит, так хочется ощутить жар родного тела ближе, полнее, купаться в нем, отогреться, наконец, от въевшегося в самые кости холода. Он тянется стащить с себя мешающую, раздражающую теперь одежду, Стив подхватывает его движение, скользит по бокам вверх, тянет толстовку и одновременно не отказывает себе в удовольствии с силой пройтись ладонями по бокам, сжимая ходящие ходуном от запаленного дыхания ребра. Толстовка бесформенной тряпкой летит куда-то в сторону, шуршит, врезавшись в стену и сползая по ней на пол, а Стив снова прижимает его к себе, поцелуем выпивает дыхание, одной рукой держит под спину, второй скользит под ткань домашних штанов, крепко охватывает за ягодицу, толкается бедрами навстречу и чувствует, как в ответном движении сокращаются мышцы под его ладонью. Баки безумно, невозможно хорошо, настолько, что кружится голова и сжимает горло до боли, до невозможности дышать. Ведь, когда то невероятно давно он сам точно так же прижимал к себе угловатое в своей хрупкости, поминутно вздрагивающее тело, ерошил светлые волосы и утыкался губами в висок, улыбаясь в ответ на смущенное отфыркивание. Стив все такой же, как тогда, - бесконечно добрая, терпеливая душа, нежный, любящий взгляд, теплые, ласковые руки, бархатный, вкрадчивый голос - он помнит его таким, вспомнил таким, и все еще каждый подсмотренный жест, пойманный взгляд оживляет память, выуживая из нее моменты, даты, события прошлой, кажущейся сном, жизни. Эти воспоминания продираются откуда-то из глубины с боем, выцарапывая себе путь сквозь многоголосый шепот, прорываясь наружу зачастую затем, чтобы подцепить на острый крючок его сознание, всадить острый зубец во вскрытую нежными тканями наружу рану, незаживающую, ноющую тупой болью, и потянуть на дно. В спасительную, глухую тьму, где воспоминание развернется цветастым полотном, полным звуков и запахов, родных, знакомых, раскинется трехмерной картинкой, позволив прожить себя заново. Пройтись по знакомым местам, обнять знакомых людей, снова быть дома... Баки боится таких воспоминаний едва ли не больше, чем ночных кошмаров, он не властен над ними, не может им противостоять. По потолку шустрым пауком, раскинув изломанные лапки, скользит отсвет фар проезжающей на улице машины, звуков ночного города почти не слышно за звучащим в унисон сдвоенным горячечным дыханием, шуршанием одежды, от которой они так и не успели избавиться. Стив аккуратен, совсем как в их первые ночи после того сумасшедшего освобождения из Аззано, но за этой осторожностью колко чувствуется едва сдерживаемый, острый голод дождавшегося, дорвавшегося до своего любовника. И Баки жмурится от ласки чужих рук, облизывает пересохшие саднящие губы, выгибает спину, цепляется за лихорадочный шепот, едва удерживаясь на поверхности. Сознание коротит. - Баки,- поцелуи клеймом вспыхивают на коже тот тут, то там, хаотично, бессистемно, накладываясь друг на друга: лоб, щека, висок, подбородок и шея над бешено бьющейся жилкой, угол рта. Стираются горячим, сбитым напрочь дыханием, чтобы снова прожечь насквозь.- Как же я скучал, Баки, как я скучал… - Родной мой, - слышится ему, но нет уверенности, что это говорит Стив, нынешний Стив, вернувшийся с очередной операции, действительно соскучившийся, не видевший его несколько суток. Ведь неоткуда взяться шуму перебирающей прибрежный песок волны, неоткуда тянуть йодом и водорослями, они в центре города, в их квартире, в их спальне... Ведь так? Под веками вспыхивают яркие круги, и ему кажется, что он падает, тонет, погружаясь все глубже в омут. Нечто мутное, сильное и неумолимое облепляет тело, спеленывает, лишая возможности сопротивляться, вырывает из крепких горячих рук и тащит куда-то вниз. И не вздохнуть, не крикнуть, не вырваться. - Бак? - слышит он глухой, полный недоумения и зарождающейся тревоги голос.- Эй, Баки? Голос дрожит, надламывается и звучит все глуше. - Бак, что с тобой?! - кажется, его сильно встряхивают за плечи, но окружающее воспринимается кадрами истертой, выцветшей кинопленки. Рвано, смазано, совершенно ирреалистично. - Все хорошо, Стиви, - хочется ответить, но он не слышит своего голоса, не чувствует движения губ.- Все наконец-то правильно. Он готов просить, умолять держать его крепче, сжимать до синяков, до хруста сломанных костей, не отпускать, пока он еще осознает, где находится, пока еще есть силы цепляться за реальность. Но объятия любимых рук почти не чувствуются. Слишком слабо, непозволительно мало, неправильно, Стив не может так обнимать. Ему хочется улыбаться, ладонями обхватить лицо Стива и целовать, пока не кончится дыхание, но он не может шевельнуться, перед глазами ничего, кроме чернильно-красной полыхающей круговерти и накатывает чудовищная, дробящая кости в труху, ломающая волю усталость. Накрывает и тянет за собой, как – он помнит, ПОМНИТ! - волочит по песку, обдирая спину, приливная волна. Вот только его уносит все дальше от спасительного, такого надежного берега и голос, все это время бывший ему поддержкой надежнее любого спасательного жилета, вплетается в давящий шум крови в ушах, в нарастающий хор голосов, теряется в нем и гаснет. И он сдается, позволяя утянуть себя на дно. # Барнс с шумом втягивает воздух сквозь зубы и кренится вперед, утыкаясь горячим лбом в плечо замершего Стива. Долгий медленный выдох словно через силу вырывается из его легких, греет кожу. И нестерпимо хочется обнять, прижать к себе, стиснув ссутуленные плечи до синяков, до боли, доказывая, что вот она, реальность. Живая, дышащая, готовая помочь любыми способами. Встряхнуть безвольное тело, крикнуть: «Очнись, Бак! Проснись! Я же здесь, живой, твой весь, до мозга костей! Не уходи…Не нужно ведь, больше не нужно. Не теперь, только не сейчас… Пожалуйста, проснись, не нужно больше убегать…» Стив обнимает нежно, осторожно прижимает к себе, поднимает руку и ласково ерошит и без того встрепанные волосы. За затылок вжимает голову Баки в собственное плечо, щекой прижимается к макушке, губу закусывает с остервенелым отчаяньем. Баки вздыхает глубоко, на пике задерживая дыхание, и обмякает на его руках, окончательно ускользая глубже в нечто среднее, между сном и беспамятством, в то, где обитают его воспоминания, чему Роджерс никак не может подобрать название. Стив чувствует, как тяжелеет расслабившееся тело, он знает, что Баки теперь проспит в лучшем случае до утра и пытаться разбудить его бесполезно. Он - пленник своей же памяти - не очнется, пока ловушка собственного подсознания не выпустит его из своих тисков. И обретет ли он, проснувшийся, очередной осколок собственного искалеченного, почти стертого Я или очнется разбившимся еще на десяток – невозможно предугадать. И Стиву остается лишь ждать, баюкая на руках провалившегося в забытье друга. Он не сомкнет глаз до самого рассвета.