Метафоричность

I wanna take you to my room (I'll eat you up) I wanna take you to my room (BoA "Eat You Up") Главным мастером сложных метафор Виктор считался ровно до тех пор, как с лёгкой руки Юри была проведена параллель между Эросом и кацудоном. «Ну это как-то не очевидно, не?» - угадывалось в вопросительных переглядываниях русских парней, но они быстро приняли это как данность. Русские не сдаются, в Японии мата нет, а в жратве есть эротическая сторона. Ладно. Их было всего двое, не считая собаки, но концентрация русского духа давала о себе знать, как и порушенная статистика о количестве блондинов на душу населения. Виктора, с его вещами, которых становилось всё больше (конечно, как же путешествовать без коллекции матрёшек и гипсового античного бюста); его горой шмотья, собакой, тоже немаленькой и привлекающей к себе внимание; с его широкими жестами и улыбкой, его умением концентрировать внимание на себе, манерой ходить голым где только ни ходят, – его было всегда много, всегда чересчур. Юрия, несмотря на пятнадцать лет и изящность конфигураций, тоже было многовато. Ор, мат-перемат; как подозревал Кацуки, непереводимая игра слов содержала в себе много забористых выражений. Разбросанные по полу шмотки, сплошь в анималистических принтах, боевые приёмы вместо приветствий – «мама – анархия, папа – стакан портвейна». Что ж, быдло-гопник или хрупкая фея – теперь не надо выбирать. Мальчик ухитрялся сочетать в себе крайности до того гармонично, что даже его пинки с разворота отличались утончённой грацией и законченностью движений. И если по приезде Виктора внезапно повалил снег, то странно ещё, что приезд Плисецкого не вызвал грозы и бури. Всё вокруг вертелось вокруг новоприбывших, и у Юри уже глаза на лоб лезть устали от этих непрекращающихся «русских сезонов». А теперь ещё нужно было соревноваться с Юркой, когда у него самого ощущение, что его совсем затёрли на фоне этих неординарных личностей. Под чутким руководством Виктора парни стремительно преодолевали трудности подготовки к выступлению. Юри на себе хорошо ощутил «чуткость руководства». В самом прямом смысле: то, как чутко и прочувствованно рука Виктора пробегалась цепкими пальцами по руке Юри – одно это вызывало пот градом и поток бессвязных мыслей паникёрского характера. Хотелось сказать «до свидания!», хотя бы и с ужасным японским акцентом, и свалиться отдохнуть в обморок. Он уже радовался хотя бы тому, что удавалось удерживать носокровь при различных выходках парней. Юко, к примеру, с этим не справлялась. И как прикажете впечатлить того, по кому никто не фанючит так, как ты сам?! Все тут единодушно фангёрлят по Виктору, но ты не только президент фанклуба Никифорова – ты его основал. Идея витала в воздухе. Она носилась, парила – стоило лишь как следует сосредоточиться – и она в твоих руках. Короткое замечание, оброненное Виктором по поводу его старого костюма, дало пищу для размышлений. Сочетание мужского и женского. Пришлось отгонять манящие видения-воспоминания: Виктор в этом самом костюме, с длинными волосами. Ага, конечно, фигуристы все так ходят! Сефирот, блинский!.. Да, тогда Никифоров был той ещё Царевной-Лебедью. С его скульптурными, скупо-изящными чертами, точёной шеей, бледными красками лица, длинные волосы были совсем уже убийственным штрихом. Видел воочию Виктора в тот период – видел ангела и светлого эльфа в одном лице. А красота ангелов и эльфов – красота андрогинная. И внезапное, пугающее своей очевидной действенностью решение – использовать женскую обольстительность в выступлении – пришло как бы само собой. И нужно было только не поехать крышей и заткнуть назойливый голос в голове во время тренировок: «Вперёд, Юри, ты сможешь! Разбуди в себе свою внутреннюю блядь!» Голос в мозгу не унимался, буйствовал и подкидывал непристойные советы в самых различных областях, так что Юри скоро сосредоточился на том, чтобы НЕ ДУМАТЬ. Не думай. Когда Виктор подъезжает к тебе настолько близко, что можно почувствовать теплоту его тела. Не думай. Когда он заявляется к отмокающим в горячей воде источника Кацуки и Плисецкому, как обычно, в чём мать родила, без тени мысли о том, что, собственно, можно и в полотенце завернуться хотя бы для какого-то видимого соблюдения приличий. Не думай. Каждый раз, когда он нарушает границу зоны личного пространства, которой для него, по-видимому, вообще не существует. И это не потому, что он русский. Потому что это Виктор. У него свой такт, правила и ритм жизни. Не думай. Не думай, пусть каждые полтора часа у них возникают моменты, когда кажется, что они вот-вот засосутся, несмотря на окружающих, включавших женщин, детей и животных. Не думай. Когда Виктор мимоходом, словно это обычное дело, берёт его за подбородок, проводит пальцами по губам и это, мягко говоря, эротично, а все вокруг, как и сам Юри, делают вид, что всё нормально. Это мы так находим общий язык. Язык… Хм. Вообще не думай. Даже не представляй. «Это всё его харизма, - мысленно уговаривал себя Юри, пытаясь рассуждать здраво. – Ему необязательно к тебе что-то чувствовать, чтобы так себя вести. Он просто хочет, чтобы всё сущее умирало от любви к нему и, возможно, поступает неосознанно. Может он со всеми, с кем общается, так себя ведёт? Кто знает? Ага, «кто поймёт эту русскую душу?..» Возможно я напрасно с ума схожу. И это всё просто видимость». «Что – видимость? – не унимался внутренний голос. – Что он к тебе клеится? Так это не видимость. Это полнейшая очевидность». «Заткнись», - думал Юри, и дальнейшая балетная растяжка шла на лад. Пока, минут через десять, мысленный голос вновь не активизировался: «Давай, давай, растягивайся! Пригодится». Зеркала во всю стену балетного класса с безжалостной равнодушностью возвращали Юри его взгляд. «Он должен быть иным. Томным. Горделивым. С поволокой». Для того, чтобы вжиться в роль, насиловать себя не пришлось. Отнюдь. Это всё было в нём; словно давным-давно заложено, а теперь проступило во всей полноте. Минако-сэнсэй проследила его взгляд и сказала, жестом делая знак выше приподнять подбородок: - Твой вид должен говорить сам за себя. - А что именно он должен говорить? - Shut up, bitches, I'm fabulous. - Понятно. - По-английски это просто более органично звучит. Да, если он сможет преподнести себя так, как он планирует, перевода ни на один язык не потребуется. Боди-лэнгвидж, чтоб его. Он не знал, что его лицо может быть таким. Изнеженность, капризность легко отражались на нём, следуя повелению мысли. Движения рук, бёдер, осанка – изменились, тело стало инструментом, благодаря которому можно изобразить любой образ, что потребуется. - Ты должен впечатлить всех зрителей. Даже не впечатлить. Поразить. - Спасибо за установку, Минако-сэнсэй. - В частности – своего «Зрителя Номер Один». - Спасибо, Минако-сэнсэ-эй!.. Это была такая ситуация, когда вокруг сплошь фанаты Виктора, и только твой учитель оказался шиппером, причём шипперил Виктора и тебя самого. Это определённый успех. *** Это какое-то бл&^&*#%. Так считала одна сторона Юри, сторона скромная, тихая и затёртая всеми этими супер-звёздами. Другая же сторона наслаждалась катанием и всеобщим вниманием, и получала удовольствие. Но обе эти стороны были единодушны в желании впечатлить великого русского фигуриста и, надо сказать, это у Юри получилось. Он не до конца понимал выбор Никифорова. Сам он не находил в выступлении Юрия никаких недостатков. Лишь где-то, в глубине души, он осознавал, что свой выбор Виктор сделал уже тогда, когда приехал к нему. Он хотел его тренировать, и он будет его тренировать. Но попутно вытрясти из младших фигуристов непривычные и нехарактерные для них (на первый взгляд) эмоции показалось ему и занятным, и полезным для них самих. «Можно подумать, что он управляет нашими поступками и эмоциями, а мы ведёмся». Внезапный отъезд Юрия неприятно кольнул сознание чувством вины. Была ли тут его вина, не было – всё равно стрёмно как-то получилось. Неудобно и некрасиво. Ещё этого не хватало в мешанине переживаний этого вечера. Чад накрыл с головой, всё вокруг казалось чрезмерно ярким и неправдоподобным. Реальным и ощутимым оставалось только крепкое объятие руки Виктора, и его присутствие стало необходимой поддержкой и маяком, позволившим совершать ставшими вдруг до неловкости механическими движения: стоять перед камерами, отвечать журналистам, просто идти… Но отнюдь не следование за этим маяком стало причиной того, что Юри оказался за полночь на пороге его комнаты с видом изрядно помятого привидения и сомнамбулически зашёл, дождавшись позволения всегда гостеприимного и очень кстати не спавшего постояльца. - О, Юри, ты не спишь? Что ты хотел? – начал выбравшийся из кресла мужчина, светя самой приветливой улыбкой, будто только его и ждал. Или вправду, ждал? Ну тогда у него исключительная интуиция, потому что сам Юри ещё пять минут назад не знал, что станет сюда ломиться. Внимательно взглянув, Виктор обеспокоенно спросил: - У тебя всё в порядке? У тебя такой вид, словно что-то случилось. - Ещё как, - пробормотал Юри. Шагнул к нему, приподнимаясь на носках, быстрым движением закидывая руки ему за шею, и поцеловал в губы. На этом решительность растворилась, как не бывало, но поздняк метаться, своё дело она сделала, приведя Юри в объятие Виктора и так и оставив его там. - Вау, - коротко выдохнул мужчина, с насмешливым и ласковым удивлением поднимая брови и ещё больше улыбаясь. – Это я удачно не лёг. Я и не ждал, что ты так сразу… - Это я из образа не вышел. Сейчас выйду и всем будет неловко. - Погоди пока. Не спеши выходить. Вдруг тебя потом в него не загонишь? А мне нравится, когда ты себя так ведёшь. - Как шлюха? – безэмоционально спросил Юри. Был в последние дни такой накал эмоций, что сейчас осталось лишь ощущение пустоты. Полная опустошённость. - Не шлюха. Не шлюха, а знающий чего хочет человек, желающий заняться со мной любовью. Ведь так? Необходимость формулировать фразу на неродном языке затрудняла ход мысли. Но скоро им разговоры стали не нужны. «И вообще, почему мы раньше по-человечески не поговорили?!» Ему было неловко даже оставаться с Виктором наедине, буквально – дышать в его сторону, а теперь сразу… ЭТО. Они целовались и если Юри когда-нибудь расскажет об этом внукам, то точно не сможет описать всё без упоминания трубящих серафимов, кружащих над ними фей, посыпающих их волшебной пыльцой, и воображаемых звуков колокола на фоне. Понимание того, что происходит в этот момент, пришло не сразу, он словно очнулся посреди глубокого и страстного поцелуя. Виктор что-то спрашивает, не трудясь переводить, и Юри кивает, почему-то соглашаясь, интуитивно догадываясь, что это наверняка «Ты меня хочешь?» Виктор раздевается, и в этом нет ничего такого. - Почему я столько раз видел тебя голым до того, как мы поцеловались? – страдальчески интересуется Юри. Виктор ржёт, едва не запутавшись в штанине, отвлёкшись на реплику и чуть не навернувшись вслед за тем. Когда же он помогает снять одежду с Кацуки, больше не смешно ни тому, ни другому. Господи, сексуальная жизнь Юри была похожа на пустыню последние годы, откуда такая резкая перемена? Пытаясь найти опору, Юри чуть не опрокидывает античный бюст, страшно подумать, какой исторической или мифологической личности, вдохновившей Никифорова до такой степени, что он приволок её из Питера в другой конец мира. Под ноги наконец-то попадает кровать, и можно рухнуть с чистой совестью. - Я тебя съем, - обещает Виктор, нависая сверху. И он выполняет своё обещание. Он сосёт так, словно уже знает тело своего подопечного наизусть. Только ртом, не помогая рукой и не забывая заглядывать в глаза. В его же глазах прохлада и, уж конечно, весёлое плутовство. Слизывает выступающие капли с головки и спрашивает по-русски: - Хорошо? Это слово Юри уже знает. - Хо-ро-шо, - повторяет он медленно, краснея ещё сильней, мучаясь бесстыдностью этой возбуждающей сцены. Но когда язык мужчины скользит дальше, под яйцами, а пальцы стискивают и разводят ягодицы, хочется привычно отбрыкиваться и уползать с воплем на скорости в самый дальний угол комнаты. Невольно вырывается слабый крик, отзвук паники на корабле. - Тише. Поначалу кажется, что ещё одно движение языка и Юри своими воплями перебудит всю округу. Он кусает пальцы и постепенно осознаёт, что давит стоны, вызванные удовольствием. «Как он там понятие «эрос» растолковывал?.. сейчас очень похоже…» И как он его растягивает… Настойчиво и последовательно, постепенно добавляя пальцы, всё глубже и сильнее разводя их. Почему Виктор продолжает казаться эфемерно прекрасным даже сейчас, по ладонь в смазке и с прилипшими к потному лбу прядями волос – не понятно. На лице Виктора почти отстранённое любопытство, и он ловит вырывающиеся вздохи с его губ, оставляя лёгкие поцелуи. Слышны тихие смешки и в этом есть что-то жестокое… и возбуждающее. И в том, как мужчина раскрывает его, закидывает ногу себе на плечо. Растяжка это позволяет, боже, да его растяжка позволяет и не такое, но, бог свидетель, Юри не хочет сейчас смотреть Виктору в лицо. И чтобы он видел его. - Отличный ракурс. – Насмешка в голосе подстёгивает возбуждение, которое тонет в медлительной, нарастающей вяжущей боли. Виктор входит медленно, неспешными плавными толчками. От его покрасневшего лица, взгляда из-под полуприкрытых век невозможно оторваться. Растянутая, влажная от смазки дырка принимает член всё глубже, и с каждым следующим толчком Юри теряет способность соображать. Его короткие вскрики становятся громче, и он не сразу понимает вопрос: - Ты думал обо мне? Когда делал это?.. Когда дрочил себе? Даже при желании парень не мог бы ему сейчас ответить. Он мог только закусывать болезненно ноющие после бесконечных поцелуев губы, чтоб не стонать так громко, и стараться не кончить от одного этого вопроса и звука голоса, каким это было произнесено. Виктор мягко поглаживает его ногу, а потом наклоняется, наваливаясь всем телом, целует в губы (о, да-а-а-а, чудеса растяжки, вот зачем она нужна) и острое болезненное удовольствие усиливается в разы. Тесно и больно одновременно, и сладко – Юри кончает, резко подаваясь навстречу целующим его губам, жадно вжимаясь в горячий рот и громко стонет на выдохе. Виктор отстраняется, выходя, и дрочит себе, пока не кончает, пачкая живот Юри, вздрагивающий под горячими каплями. - Ты говорил, что съешь меня, - бросает парень необдуманно, и Виктор, чуть дольше задержав на нём взгляд, опускается и начинает слизывать потёки спермы с его живота. И это самое горячее, что Юри видел в жизни. Чуть позже, примирившись с тем, что ему придётся провести время до утра здесь, Юри, опираясь на подушку, интересуется: - Когда ты предлагал спать вместе, ты это имел в виду? - Нет. А когда ты говорил, что станешь самым вкусным кацудоном, ты это имел в виду? - Нет! - Ну, значит мы просто плохо друг друга поняли. - Это всё языковой барьер. - Ага. Всё он.