Огонь на солнце

Не уходи, когда весь мир сгорает в огне... Poets Of The Fall, Carnival of Rust

Англия совсем не похожа на Святую землю, даже в малости. Тенистая прохлада Шервудского леса бесконечно далека от раскаленной пустыни. Легкий ветерок ласково касается щеки, а не норовит хлестнуть песком, ободрать до кости, разорвать болью грудь, если забыл прикрыть лицо бурнусом. Все другое. Только солнце... Солнце везде одинаковое. И когда летним полднем оно расплавленным золотом льется на непокрытую голову и плечи... Коротко блеснув, окрашивается алым клинок. Кто-то рядом хватается за плечо соратника, второй рукой зажимая рану на бедре. Руки сами собой поправляют стрелу — немного, на доли дюйма. Доли дюйма между чьей-то жизнью и смертью... Убивать тяжело? Так говорят те, кому не приходилось. На самом деле убивать легко, куда легче, чем не делать этого. Кольчуга не спасает от стрелы, пущенной с двух десятков ярдов из сарацинского лука. Узкий трехлезвийный наконечник без усилий раздвигает стальные кольца, пробивает тело. Стражник, не успев вскрикнуть, заваливается на каменные плиты замкового двора. И даже крови нет... пока. Подберутся на длину клинка — будет и кровь. Шамшир погружается в человеческую плоть, как в масло. Если уметь, снести голову или отсечь руку можно с одного удара. И, когда выдастся мгновение, отереть рукавом брызги крови с лица — иначе алые капли, повисшие на ресницах, быстро запекутся на жаре, склеят веки. После боя белая туника с крестом и бурнус порой становятся багряными, проще сжечь, чем отстирывать. А пока еще одна стрела на тетиву. И еще... И у чистейшей родниковой воды почему-то отчетливый привкус меди.

***

Они с Уиллом держат, Джак шьет. Джону повезло — рана ровная, чистая и не слишком глубокая. Заживет быстро. Здесь не будет запавших глаз, покрытого испариной лба и качающего головой седого лекаря: «Антонов огонь, отнимать надо». Не будет диких криков, деревяшки, закушенной до крошащихся зубов, запаха паленого мяса, который, кажется, преследует и в хамаме. Как звали того паренька, Томас? Можно сказать, повезло. Жив остался, хоть и калекой. Кому-то смерть была бы везением, но не подарили свыше такую милость. Приходилось добивать самим. А после пить с живыми и засыпать под разухабистые песни и крики за пологом шатра. А здесь хорошо, тихо. Шелест листвы, птичий гомон. Но почему-то на постели из душистого сена и лапника все равно мерещится, будто тонешь в раскаленных песках. Мизерикорд без усилий входит в сердце. Рывок за волосы, запрокинутая голова, кинжалом по яремной вене — на ненужных пленных стрелы не тратят. Пленные будут потом, а пока Ричард велел никого не оставлять. Шакалы и грифы, следующие за воинством Христовым, пируют на трупах, жиреют день ото дня... Солнечный зайчик бьет в глаза палящим солнцем. Сколько их было, тех сарацин, что пытались уйти от погони? То ли две дюжины, то ли три... Все остались в плывущих от зноя дюнах. Пленных не брать. А в Ноттингеме они вчера так и не закончили. Надо бы... И взгляд застит алым.

***

Черное пятно среди лесной зелени. Гисборн. Принесла же нелегкая. — Куда собрался? Вопрос, заданный ровным тоном. Резкий рывок навстречу и вкус крови во рту. Второй удар вышибает из легких весь воздух. А потом... до боли заломленная за спину рука и ткань небрежно брошенного на землю плаща под щекой. Сопротивляться бесполезно, но на краткий миг упрямство берет верх. Горло тут же сдавливает жесткий захват, и в глазах темнеет. Свет и дыхание возвращаются вместе с ощущением ветерка, овевающего голый зад, плечи и спину. Стреножен собственными штанами, руки стянуты рубахой. — Не зажимайся. Увесистый шлепок. Звук плевка... Внутрь втискивается внушительный член, до упора, и ни мгновения передышки. Как на кол посадили. «Скотина... почти насухо...» Сжать зубы... Но еще несколько безжалостных толчков — и из глотки вырывается стон, больше похожий на скулеж. Железная хватка на бедре, до синяков... Твердая ладонь на вздыбленной плоти... И небо меняется местами с землей, а жгучее наслаждение выламывает тело болезненно-сладкой судорогой, в которой словно плавятся кости...

***

В голове блаженная пустота, воспоминания больше не тревожат. Сквозь плащ в спину впиваются шишки, и это так же реально, как запах пота, кожи, семени. И никакого железа. Правда, сидеть будет неудобно дня два, не меньше. — Скотина. — Полегчало? — Полегчало. Скривившись, Робин перекатывается на бок, сгребает в кулак темные волосы, дергает Гая к себе и коротко целует, прикусив ему губу почти до крови. — Но все равно скотина. Гай лениво пожимает плечами. — В следующий раз могу просто избить, пока не свалишься. Робин пытается сесть, и тяжелая рука опять прижимает его к земле. — И куда ты вечно торопишься? Ворот черной рубахи распахнут, и Робин пристраивается щекой на мокрой груди. Гай всегда приходит вовремя. Робин не представляет, как он узнает, что именно сейчас необходим ему больше, чем воздух. Да это и неважно, главное, что он здесь. Гай ни о чем не спрашивает, просто делает ровно то, что нужно. Возвращает Робина из-за черты, раз за разом. Сильные пальцы, которые недавно капканом держали его за бедра, ласково ерошат волосы, гладят шею, бережно касаются ссадины на скуле. Никто больше не видит Робина таким, даже Мэриан. Только с Гаем он позволяет себе забыть об ответственности за чужие жизни, о том, что нужно кого-то спасать, кому-то помогать, быть сильным, несгибаемым, принимать решения. Только с Гаем разрешает себе любую слабость, не думает ни о чем, отдает контроль, покоряется... И чувствует себя как за каменной стеной — защищенным и способным свернуть горы, пока у него есть эта стена. — Хорошо, что ты такой упертый, — бормочет Робин Гаю в шею. — Ты о чем? — О том, что заставил меня выслушать... — А, это когда я загнал тебя в угол, причем в прямом смысле, оглушил табуретом, привязал к кровати и всю ночь трепал языком? — судя по голосу, Гай усмехается. Как всегда криво, конечно же. — Ненавижу столько говорить. Но оно того стоило. — Ну, под утро ты языком не только трепал, — Робин тоже усмехается. — И оно правда того стоило. Гай фыркает ему в макушку. Робин закидывает на него ногу и прикрывает глаза. Надо бы встать, привести в порядок одежду, все же наведаться в Ноттингем и уже на трезвую голову закончить начатое. Но это чуть позже. Еще есть время немного побыть за стеной. А солнце... Солнце здесь все-таки другое.