Я тебя нарисовал

Рождество в этом году выдалось солнечным, тёплым, но снежным. Ещё ночью начался просто сказочный снегопад с пушистыми белыми хлопьями и абсолютным безветрием. К утру практически весь город, украшенный яркими разноцветными огнями по случаю предстоящего праздника, был укрыт искрящимся на декабрьском солнце покрывалом. Люди радовались снегу: выходили на улицу, смеялись, играли в снежки, лепили снеговиков и с нетерпением ждали вечера, чтобы собраться со своими семьями за праздничными столами для встречи самого прекрасного и волшебного события в году – Рождества. В доме Винчестеров пахло специями и выпечкой. Эрика, девушка Сэма, суетилась у них на кухне, стараясь приготовить яблочный штрудель по рецепту своей бабушки. Сам Сэм с племянницами – сёстрами-близняшками Алисией и Мирабель – наряжали огромную пушистую ель в гостиной, смеясь и напевая одну из старых рождественских песенок. Отец девочек, и по совместительству старший брат Сэма, Дин, подготавливал свою только что законченную картину к дальнейшему покрытию лаком. В этом году праздник решено было отметить в большой и весёлой компании, в просторном и светлом доме друзей Винчестеров, где помимо взрослых так же будет немало детей, с которыми шестилетним дочерям Дина будет не скучно. Дом самих братьев, оставшийся им в наследство от родителей, тоже был не так уж мал, но всё же они не спешили устраивать здесь шумные вечеринки, считая его своей тихой гаванью, личным пространством и островком спокойствия их небольшой семьи. Уже через пару часов Сэм с Эрикой должны были забрать Миру и Лис - как ласково девочек называли в семье - и оставить ненадолго Дина одного, тем самым позволяя ему закончить с картиной. Он собирался присоединиться к ним позже, когда завершит работу и со спокойной душой отправится на заслуженный отдых. Сейчас же, сидя в гостиной, Дин методично оттирал мягкой тканью дорогущие кисточки после растворителя, наблюдая украдкой за братом и дочерьми, которые шумели так, будто все трое были одного возраста. Сэм действительно выглядел, словно большой ребёнок: высокий, лохматый, но при этом добрый и улыбчивый. Он был всего лишь на четыре года младше Дина, но при этом на пол головы выше. Доктор Сэмюэль Винчестер закончил медицинский факультет университета в Канзас-Сити, что в получасе езды на машине от Лоуренса, и получил диплом врача общей практики, после чего закрепился за одной из частных клиник в родном городе и стал молодым специалистом в своей области. Шесть лет назад, когда Дин остался один со своим горем и двумя грудными детьми на руках, Сэм помогал ему по мере сил и возможностей, порой даже отодвигая учёбу на второй план. Лис и Мира любили отца и дядю одинаково и беззаветно. Те же в малышках души не чаяли. Сэм относился к ним так, будто это были его собственные дети, а Дин, несмотря на всё то, что с ним случилось, был счастлив, что у него есть такие прекрасные девочки, и он их просто обожал. Одно лишь расстраивало – что его дочери растут без мамы, а у него самого нет жены… Больше нет. - Папа, смотри! – Мирабель достала белого блестящего ангелочка из огромной коробки, которую Сэм ещё неделю назад привёз из магазина, где продавалось всё для Рождества: игрушки, украшения, свечи, гирлянды… Дети были просто в восторге и не могли дождаться дня, когда же отец и дядя Сэм разрешат им украсить всем этим ёлку и дом. - Очень красивый, - улыбнулся Дин, рассматривая игрушечного ангела в руках дочери. - Мы поставим его прямо сюда! – Сэм поднял племянницу, чтобы та смогла посадить ангела на самую макушку ели. - А давайте придумаем ему имя! – предложила Алисия. - Да, давай! Я хочу назвать его Джимми! – подхватила сестра. - Лучше Стив! – возразила Лис. - Или Кларенс! - Нет, он же ангел! У него должно быть какое-нибудь очень красивое имя! – вмешался в спор Сэм. - Эммануэль, - прыснул Дин, слушая перепалку. - Боже, Дин! – сделал страшные глаза брат. – Так, кто мне скажет, какой сегодня день недели? - Четверг! – почти хором сказали Мира и Лис. - Точно! А вы знаете, как зовут ангела четверга? – заговорщически прищурился Сэм. - Нееет, - протянули девочки. - Кастиэль. - Ура! Нашего ангела будут звать Кассиэль! – радостно закричала Лис. - Не Кассиэль, а Кастиэль! – поправила сестру Мирабель. Дин нервно отбросил тряпку. Имя этого ангела напомнило ему о другом - похожем имени, которое до сих пор вызывает в его сердце боль от давней утраты. Он стал собирать в специальный чемоданчик весь свой инвентарь: краски, палитру, пеналы с кистями и другие атрибуты художника, что были разбросаны то тут, то там, занимая чуть ли не половину гостиной - больше они были ему не нужны. Последняя картина Дина - его шедевр - была завершена только вчера. Сегодня он собирался придать ей окончательный лоск и нанести специальное покрытие, чтобы сохранить целостность на долгие годы. Осталось дождаться, пока Сэм и Эрика увезут девочек, чтобы те не дышали лаком и не мешали ему трепетно и вдохновенно завершить работу, на которую у него ушло столько времени. - Папа, давай слепим снеговика, пока мы не уехали? – предложила Алисия. - Да, Олафа! Он останется до вечера с тобой и тебе не будет тут скучно одному! – поддержала сестру Мира. - Ты оживишь его? – усмехнулся Дин, вспоминая чудика из мультика «Холодное сердце», которое он вместе с девочками посмотрел, наверное, уже раз пятьдесят и знал просто наизусть. - Эрика его оживит! Она будет нашей принцессой Эльзой! - Да, она у меня настоящая волшебница! – поддержал племянниц Сэм, поглядывая в сторону кухни. - Ну что, слепим? – подбежала к папе Лис. - В другой раз, - подхватил на руки дочку тот, целуя макушку в светлых кудряшках. Близняшки были словно два одуванчика, унаследовав цвет волос от него самого, а глаза от своей мамы – насыщенного синего цвета. - Ты и в прошлом году так говорил! – насупилась подошедшая Мирабель. - Мира, Лис, пойдёмте лучше поможем Эрике на кухне. Нам скоро уже уезжать, нужно ничего не забыть, - Сэм, наконец, закончил с ёлкой и подошёл к брату. Тот опустил Алисию на пол и снова повернулся к своему чемоданчику. - Ты бука, пап! - Мы не оставим тебе пирога! - Хей, а это уже не честно! – возмутился Дин на такое заявление. Пирог был его большой слабостью, и подобные слова были вообще-то немного обидными. Девочки синхронно показали ему языки и, громко смеясь, убежали на кухню. - Может, всё-таки поедешь с нами? Закончишь картину потом, – уже, наверное, в сотый раз попытал счастья Сэм, зовя брата провести больше времени с ними. - Сэмми, ты ведь знаешь, что я должен доделать её сегодня, - нахмурился Дин. – Она слишком важна для меня. - Ты рисуешь Касс уже 6 лет. Этот портрет… Ты выложился на все 100% и, кажется, даже превзошёл самого себя. Но ты ведь понимаешь, что её уже не вернуть? Дин, тебе нужно отпустить Касс! – Не могу, Сэм. Она всё ещё вот здесь, - Дин приложил ладонь к своей груди в области сердца, - и вот здесь, - постучал указательным пальцем по правому виску. - Ты молод, тебе всего тридцать два, у тебя ещё есть шанс встретить человека, с которым ты сможешь быть счастлив. - Даже не начинай! – покачал головой тот. – Нет! Никогда! - Дин… - Захлопнись, Сэмми! Никто не сможет заменить мне Касс! Тема закрыта! Баста! - Как скажешь, - обречённо вздохнул Сэм. Ближе к полудню дом, наконец, опустел. Сэм с Эрикой и девочками уехали на вечеринку с ночёвкой, и Дин смог спокойно вздохнуть, наслаждаясь одиночеством и тишиной. Сегодня был особенный день – Рождество. Уже скоро мир будто снова проснётся от спячки и начнётся новый отчёт до следующего года, а Дину придётся искать для себя новый проект и вернуться к рисованию того, что приносит прибыль, а не удовольствие. Он хотел завершить всё здесь и сейчас: нанести последние штрихи, поставить в углу авторскую подпись и официально считать свой лучший портрет завершённым. Идея начать активно рисовать свою возлюбленную пришла к нему около шести лет назад. В холодный, одинокий и хмельной февраль, когда Дин безостановочно заливал в себя алкоголь и пялился в пустую стену, вспоминая о своей утрате, лишь изредка прерывая своё забытие, чтобы побыть с новорождёнными дочерьми. Если бы не Сэм, неизвестно, что было бы с его девочками. Органы опеки, скорей всего, забрали бы у него детей из-за невменяемого состояния и пьянства. Дин до сих пор был безмерно благодарен брату, что вытерпел его тогда, не бросил и помогал с малышками, несмотря на то, что сам по маковку был зарыт в учёбе. Потеряв ещё и их, он бы окончательно сошёл с ума. Со временем бутылка в руках Дина сменилась снова кистью, а его комната всё больше стала напоминать иконостас: стены были просто сплошь увешаны картинами, рисунками, набросками всех материалов и стилей, какими только можно было изобразить потерянную возлюбленную. Но тот портрет, что стоял сейчас в гостиной оказался просто идеалом на их фоне, и Дин чертовски гордился результатом своих трудов. Он занялся этим нелёгким и трудоёмким делом, выбирая только лучшие и дорогие материалы, стремясь, чтобы работа всей его жизни, коей он считал картину, была действительно совершенна во всём. Потратив ещё несколько часов, чтобы тщательно и аккуратно покрыть лаком столь объёмную площадь, Дин открыл окна для проветривания и стал собирать последние инструменты в чемоданчик. Закрыв замок, он отнёс его в свою комнату и убрал глубоко в шкаф. Дин сомневался в том, что он воспользуется им снова в самое ближайшее время. Куча времени у него ушла на то, чтобы изобразить любимую в натуральную величину, вкладывая в это творение весь свой талант и опыт, прорисовывая каждую деталь, линию, блик света и тень. Картина забрала у него довольно много времени, сил и, чего уж греха таить, средств. Но результат стоил всего этого, хоть и изрядно вымотал его, выжав, словно лимон. Дин был уверен, что вложил в свою работу часть самого себя, отдав половину души, чтобы портрет оказался настолько живым, какой в итоге он получился. С полотна, с завитушкой подписи художника в уголке, на него, словно живая, смотрела любимая жена Кассандра. Даже у самого Дина замирало сердце всякий раз, когда он устремлял на неё свой взор – до чего реалистичным получился образ. Все остальные её портреты просто меркли в сравнении с последней работой художника. Огромное полотно около шести футов высотой представляло собой портрет девушки в полный рост на серебристом, почти однотонном фоне. Белое, словно свадебное, платье в пол, созданное из завитков ткани и прозрачного фатина, лишь слегка прикрывало собой стройное тело и ножки, обутые в бежевые туфельки. Чёрные волосы струились по её плечам, а на голове красовался венок из белых цветов. Лёгкая улыбка коралловых, чуть потрескавшихся губ, была едва заметна на бледном лице с широкими скулами и впадинкой на подбородке. Но самым ярким и живым пятном на картине стали глаза прекрасной девы. Они были очень редкого и от того безумно ценного оттенка берлинской лазури. Именно такими запомнил их Дин. Закончив с картиной, он решил вознести небольшую дань возлюбленной: расставил свечи напротив полотна, стоящего на полу около ёлки, выключил свет и уселся по-турецки прямо на голый паркет. У него ещё было куча времени, чтобы доехать до дома друзей, где наверняка уже веселятся Сэм с Эрикой и девочками, так что он мог позволить себе эти минуты слабости. - Ну, здравствуй, Касс! – тихо заговорил он, усмехаясь тому, как это могло бы выглядеть со стороны. Он часто разговаривал со своей умершей женой, иногда сам же посмеиваясь над собой, что так поступают, наверное, только сумасшедшие, но ему было всё равно. В отблеске слабых огоньков свечей, Кассандра казалась абсолютно живой, стоящей сейчас рядом с сидящим у её ног возлюбленным и смотрящей своим чарующим взглядом будто в самую его душу. Дин даже слегка передёрнул плечами от таких ощущений, не прекращая заворожённо смотреть в эти синие омуты, казавшиеся чёрными в полумраке гостиной. - Боже, как же я скучаю, милая! Мне так тебя не хватает! Уже прошло шесть лет, а мои чувства нисколько не угасли. До сих пор не могу поверить, что мы больше не увидимся. Я так устал жить один. Так хочу, чтобы ты снова была со мной. Я тебя нарисовал, Касс! У меня такое впечатление, будто часть меня в твоём портрете. Наверное, я сошёл с ума, но мне и правда кажется, будто ты живая на нём, что вот-вот протянешь руку, перешагнёшь через раму и ласково скажешь «Здравствуй, Дин!» - он усмехнулся самому себе от такого сравнения. – Смотрю на тебя и вспоминаю, как мы познакомились. Помнишь? Это была моя первая выставка молодых талантов, где предложили показать пару моих картин. Сэм тогда встречался с Джессикой. Они вместе пришли поддержать меня, и Джесс сказала, что возьмёт подружку. Когда я увидел тебя в этом лёгком голубом платье… Боже, мне тогда казалось, что ты словно ангел во плоти! Я ведь никогда никого не любил раньше. Да, всякое было, девчонки пачками вешались на меня, но я ни с одной из них не хотел встречаться по-настоящему, а потому убегал с первыми же лучами солнца. А ты… Ты изменила меня, привязала к себе одним лишь взглядом. Сразу и навсегда. Сэм подкалывал меня, Джесс пыталась оградить тебя от моего дурного влияния. Они не верили, что у нас всё серьёзно, боялись, что я наиграюсь и уйду. А потом я понял, что не представляю свою дальнейшую жизнь без тебя и поэтому сделал тебе предложение. Мы встречались уже полгода, и дальше тянуть просто не было смысла. Наша свадьба прошла шикарно! Ты была такой красивой, стоя у алтаря и говоря своё заветное «ДА»! Я чувствовал себя самым счастливым мужчиной во вселенной, потому что именно мне досталась лучшая девушка на свете! А примерно через год мы решили, что готовы стать родителями. И у нас получилось! Сразу двое! Близнецы! Дочки! Они так на тебя похожи, Касс… Ты ведь так и не смогла их поцеловать, как хотела. Я назвал их Алисией и Мирабель. Эти имена придумали мы вместе, когда ты ещё была беременна, помнишь? У девочек твои глаза. Я смотрю на них и не могу забыть тебя… И не смогу. Никогда. По щекам Дина катились крупные слёзы, когда он вновь вспоминал, как врач холодным голосом сообщил, что им не удалось спасти его жену. Она умерла почти сразу, как родились малыши. Какое-то внутреннее кровотечение, которое не смогли остановить. Дин приехал в роддом сразу после похорон и забрал своих девочек, с трудом соображая, как ему теперь жить дальше без Касс. Размазав по щекам непрошеную влагу, он вновь поднял взгляд на лицо Кассандры, застывая от увиденного. На него взирали полностью живые, блестящие в отблеске свечей глаза, изучающие и смотрящие с укором и непониманием. Помотав головой из стороны в сторону, Дин снова взглянул на портрет. Картина в целом выглядела вполне статично, но чёрные омуты некогда синих очей, продолжали наблюдать за ним с высоты живым здоровым блеском. - Бррр… Кажется, я всё-таки надышался лаком, - прошептал Дин, гася свечи и поднимаясь на ноги. В полумраке девушка на портрете выглядела ещё более сверхъестественно: отблески рождественских огней с улицы лишь придавали ей мистичности и объёма. Создавалось ощущение, что перед художником стоит вовсе не творение красок и кистей, а самое настоящее живое существо, запертое по ту сторону рамы в некой параллельной реальности. В тишине гостиной внезапно раздалась громкая музыка, исходящая от сотового телефона Дина, отчего тот чуть не подпрыгнул на месте. Звонил Сэм, интересуясь, не уехал ли тот ещё к ним. Когда Дин сказал, что только лишь собирается, брат попросил заехать по пути в магазин и купить специи для глинтвейна, о которых они с Эрикой совершенно забыли. Оставив окна в гостиной приоткрытыми для проветривания, Дин решил быстро сгонять в ближайший маркет, уверенный в том, что в этот праздничный вечер к нему уж точно никто не залезет. Брать у них особо было нечего, а яркое освещение города праздничными гирляндами так и вовсе отпугнёт любого воришку от желания вламываться без спроса. *** Вернулся Дин спустя полчаса, оставив сумки в машине, в которых было покупок явно больше, чем заказанные Сэмом специи. Прежде, чем отправиться к ребятам, он собирался только закрыть окна, но его насторожил странный шум откуда-то из угла гостиной, где за лапами рождественской ели была спрятана картина. Вслед за непонятной вознёй и скрипом, словно там перетаскивали что-то тяжёлое, царапая выложенный паркетом пол, раздался дикий грохот, отчего Дин просто подскочил на месте. Он заторможено понял, что воры всё-таки пробрались в дом, и их явно привлёк его портрет, который, при хорошем раскладе, мог стоить целое состояние, ведь Дин вложил в него слишком много как морально, так и материально. Встречать наглецов с голыми руками он абсолютно не хотел, а потому стал озираться по сторонам в поисках хоть какого-то оружия. Взгляд Дина упал на ножницы, лежащие на тумбочке недалеко от двери. Он схватил их в руку и решительно щёлкнул выключателем, затапливая гостиную светом. От увиденного у Дина перехватило дыхание, а волосы встали дыбом. Он с силой сжал кулак и заткнул им рот, чтобы не закричать от охватившего ужаса. Прекрасная картина - его шедевр, труд последнего года жизни, почти живой образ возлюбленной - была безжалостно свалена на что-то объёмное, лежащее под ней на полу, и частично разорвана. Рама местами разбилась на кусочки и разлетелась фрагментами по паркету, теряясь среди ярких блестящих коробок, стоящих под рождественской ёлкой. - Какого… Договорить Дин так и не успел. Ткань холста начала шевелиться, и вскоре из-под неё показалась сначала чья-то рука, а затем ещё и тёмная лохматая макушка, украшенная небольшими белыми цветами. Перехватив ножницы поудобней, он стал медленно приближаться, гадая, что за неуклюжий вор посмел пробраться в их дом, да ещё и в Рождество, и так бездарно угробить его бесценную работу. Дин был готов убить его прямо здесь, без суда и следствия. Такое варварство не могло остаться безнаказанным! Вздымающаяся гора на полу обрастала всё новыми анатомическими деталями. Вслед за вихрастой макушкой показались широкие плечи и спина, обтянутая белым фатином с узором из плотной ткани, потрескавшимся, а местами и вовсе разодранным в клочья. Дин мог с полной уверенностью, не сомневаясь ни на миг, сказать, что перед ним сидит мужчина, вот только остатки надетого на него до боли знакомого платья явно раньше принадлежали женщине. Женщине, которую Дин нарисовал собственными руками! Незнакомец сидел к нему спиной, совершенно не показывая признаков какой-либо агрессии, разглядывая свои руки так, словно видит их впервые. Верхнюю часть его туловища покрывали лишь фрагменты полупрозрачной ткани, а низ всё ещё был скрыт под остатками холста и обломками рамы. Дин был уверен, что совершенно не удивился бы сейчас, увидев на мужчине бежевые туфельки на высоком каблуке. Именно такие он рисовал Кассандре, а этот тип, по всей видимости, пытался неудачно скосплеить её образ. Вот только зачем? Он что, какой-то маньяк-извращенец, а не вор? Подойдя совсем близко, Дин крепче зажал ножницы в одной руке, а второй стал искать в кармане джинсов свой телефон, который нашёлся почти сразу. Настороженно поглядывая на мужчину, сидящего на полу возле ёлки, Дин активировал экран, отчего послышался лёгкий «чпуньк», оказавшийся чрезвычайно громким в тишине гостиной. Незнакомец на полу замер и стал медленно поворачиваться на звук, пока Дин набирал номер полиции округа. Нажать кнопку вызова Дин так и не успел, окончательно в этот момент теряя связь с реальностью. На него в упор смотрели до боли родные и любимые глаза цвета берлинской лазури. Вот только они принадлежали… Мужчине! Незнакомец был словно две капли воды похож на его покойную жену: тёмными, почти чёрными волосами, разрезом и положением глаз, формой носа, коралловыми, чуть обветренными пухлыми губами, формой лица с широкими скулами и даже небольшой впадинкой на подбородке! Телефон выпал из рук Дина, а сам он застыл соляным столбом напротив полуголого мужика под ёлкой, лишь моргая и пытаясь понять, не слетел ли он и правда с катушек. Он даже слегка позабыл о своей разломанной картине, остатки которой незнакомец пытался скинуть с себя, перебирая ногами, не отводя при этом взгляда от Дина. И да! Под холстом действительно обнаружились бежевые туфельки, правда изрядно потрёпанные, как и платье, а у одной и вовсе был оторван каблук. - Здравствуй, Дин! – голос мужчины был нежным и бархатистым, томный, низким и естественно далёким от женского. - Ты ещё кто такой? – едва обретя дар речи, бросил Дин, запоздало понимая, что этот мужик откуда-то знает его имя. - Я… Касс? – тот, наконец, повернулся к нему всем телом и ответил совершенно неуверенно, снова начиная рассматривать себя и свой странный прикид. - Очень смешно! – злился Дин, решая, что же ему делать дальше. Мужчина не представлял собой угрозы, скорей уж вызывал жалость, но Дин не собирался покупаться на этот невинный образ, несмотря на то, что тот был полной копией его возлюбленной. – Ты влез к нам через окно? Ответ был и без того очевиден - не через трубу же! На Санта-Клауса тот был похож меньше всего, да и не верил Дин никогда в существование этого старого волшебника, как и в чудеса в целом. - Я просто… Оказался здесь. Меня будто вытолкнуло сюда.., - тем временем всё так же потеряно пытался объяснить происходящее незнакомец, недоверчиво косясь на остатки картины возле своих ног. - Чувак, ты что обдолбался? – кажется, начал понимать происходящее Дин, осознавая, что никакой это не вор, а скорей всего просто местный торчок, над которым постебались дружки, одев в платье и запихнув в его дом. Алкоголем от него не несло, значит, дело было точно не в спиртном. – Кто тебя сюда «вытолкнул»? И какого чёрта ты так вырядился? – всё же попытался он. Вероятно, товарищи этого чудика каким-то образом узнали о портрете, возможно, увидели его через окно или как-то ещё, а потом решили таким вот глупым образом повеселиться над художником, сочтя одного из своих похожим на образ с картины. Совпадение его наряда с нарисованным Дином было уж слишком явным. - Я не знаю… Ты сам меня нарисовал… - Так, всё! Я не собираюсь терять тут с тобой время на абсолютно бредовые разговоры. Ты вломился в мой дом, разрушил работу всей моей жизни, и теперь несёшь полную околесицу. Знаешь что, дружок? Иди-ка ты домой и проспись! - Но, Дин… - Я не буду спрашивать, откуда ты знаешь моё имя, но поверь мне на слово: лучше тебе свалить сейчас, пока я не передумал и не решил сдать тебя копам, как по-хорошему сразу должен был поступить! Дин был очень зол, но пытался не акцентировать сейчас своё внимание на поломанной картине, стараясь избежать соблазна всё же применить злосчастные ножницы в качестве холодного оружия. В конце концов, он просто не может себе позволить оказаться за решёткой из-за какого-то идиота. Его девочки точно не будут рады остаться без отца на ближайшие лет пятнадцать. Схватив совершенно не желавшего покидать своё насиженное место на полу мужчину, Дин с силой всё же заставил того встать на ноги, отмечая при этом, что они с ним почти одного роста. Тот был совсем немного ниже Дина, снова напоминая ему о Касс, которая была довольно высокой девушкой. Чёрт, этот мужик, кажется, даже пах, как она! Или у Дина от тоски по возлюбленной действительно вконец съехала кукушка, раз он расслышал лёгкий аромат её духов. Держа мужчину за плечи, он отстранённо подумал о том, какой тот холодный. Конечно, выставлять его в декабрьский вечер на улицу в одних лишь ошмётках совершенно негреющей ткани было бы кощунством, поэтому уже около двери, куда Дин дотолкал вяло сопротивляющегося «наркомана», он снял с крючка свою старую потрёпанную, но при этом длинную куртку с почти выцветшей надписью "Metallica" на спине, которую давно уже не носил и накинул её на него. Она хотя бы частично прикрыла стратегически важные места, просвечивающие сквозь ткань платья, на которые всё это время Дин старался не пялиться. - Дин… - Даже не начинай, чувак! Скажи спасибо, что я не сдал тебя копам. Встречать Рождество в обезьяннике… Что ж, думаю, даже такой как ты достоин лучшего, - Дин похлопал мужчину по плечу и открыл входную дверь. С улицы повеяло холодом, и тот зябко поёжился. – Удачи, парень! Закрыв за незнакомцем дверь, Дин лишь надеялся, что тот не замёрзнет где-то в сугробе, и его дружки не бросят бедолагу, да ещё и в таком виде на морозе. Но больше его сейчас интересовал разгром в собственной гостиной и то, что он уже начинал опаздывать на праздничную вечеринку. И что было самым главным для Дина – это ущерб, нанесённый его картине и возможность хотя бы частично восстановить её первозданный вид.