Человек, которого я любила

Человек, которого я полюбила, родился позже, чем должен был. Его вскормила грудью его сытая счастливая мать, в школе он учил немецкий и радовался каждому дню, пока религиозная болезнь на растлила его изнутри. Он мог бы стать актером или поэтом, но стал убийцей — и я приняла это, потому что любовь не имеет условий и принципов. Любовь родилась из ничего и перешла в ничто — но он остался стоять впереди меня, наставив на меня свое холодное дуло — и я продолжила любить поджатые губы и красивое ледяное лицо, и бороду, и чалму, и бессмысленные проклятья. Он не был сыном божьим — бог бы никогда не позволил такому сыну возмужать. Он бы убил его еще у лона матери — неторопливо раскачивая витую, как нить ДНК, пуповину, пока та бы не разорвалась. Но и дьявол не имел к нему отношения — дьявол сам смотрел на таких как он с удивлением, почесывая косматую голову — странные дети из разных стран пришли в чужие земли, чтобы творить тут справедливость. Такое даже ему никогда не приходило в голову. Он выстрелил два раза — и моя соседка, милая женщина, которая недавно успокаивала меня, коротко вскрикнув, умерла. А я осталась — и была вынуждена продолжать любить его, потому что у любви нет принципов. И законов тоже нет. *** Мама учила меня в детстве, что каждый человек должен найти свое место под солнцем — каждый и любой. Я не была каждой. Любой я тоже не была. Двадцать шесть лет своих историй я плыла между небом и землей, на скучной работе со скучными людьми. В двадцать семь я перенесла тяжелую депрессию — голодала, худела и перестала следить за собой. А потом и вовсе собрала сумку, написала короткое письмо и заполнила анкету для волонтеров. Почему бы и нет? Почему бы и да — война, пустыня и запахи крови и гноя накрыли меня с головой — я в ужасе искала путь назад, пока привычка не сделала меня гибче и проще. Тогда-то он и появился, человек, которого я полюбила, красивый и странный, странный и никакой. Он был ранен в голову и выкрикивал нам проклятья. Врач, высокий светловолосый мужчина, перевязал ему голову, а я выпросила обезболивающий укол, он был последний — и первый в жизни человека, которого мне суждено было полюбить. Не из жалости — из желания услышать тишину. Я думала — он успокоиться и назовет нас спасителями. Он действительно успокоился — и пообещал мне убить меня. В тот момент я и начала любить его, юного и беспринципного, как вся моя жизнь. Он был младше меня и смелее меня, он готовился умереть во имя своего бога, или богинь, или богов… Он был смелее меня — и потому взял себе новое имя, разорвав паспорт у всех на виду. Ночью, когда наркотик отпустил, он стал тише и с жалостью смотрел на меня — почти скулил, иногда называл меня матерью на своем языке. Я простила его — я не смогла бы не простить — потому что в свои двадцать семь я никогда не была беременна, и, наверное, не буду теперь. Я кормила его с ложечки и переодевала. Тогда, в те дни, он еще не был убийцей. А если даже и был — вы помните — я простила его. И чередой мимо меня неслась пустыня, неслись пустые, и полные тоже. Я кормила, выхаживала, работала — мозоли на ладонях, на сердце. *** Они пришли ночью — мы спали. Медсестра из Северной Каролины успела запереть дверь — она первая услышала шаги в коридорах, и поняла, кто или, вернее сказать, что пришло за нами. Пока они криком будили и убивали наших пациентов, мы прятались в крохотной дежурке. Прятались. Под столы, диваны, в шкаф… И не пытались никого спасти — потому что было страшно. Нечеловечески страшно. Моя гордость и моя депрессия — в ту ночь я потеряла их обеих. Остался только страх. Его люди выбили дверь — и выбили оба глаза тому светловолосому врачу, который спас ему жизнь месяц назад. Они висели — оба глаза — на сосудах, пока он умирал. Медсестер расстреляли сразу же после изнасилования. Или до… Я уже не помню. Я помню только его глаза — те, что скулили и выпрашивали себе волшебный укол. Теперь они смотрели на меня чуть иначе. Я дернулась, закрыла глаза — и время остановилось. Он меня вспомнил. Потому что никогда и не забывал. Ночью звезды горят в два раза быстрее — а горящие тела напоминают звезды. Маленький госпиталь в сердце восточной страны, последний оплот, последняя надежда горел тоже. Я смотрела на него из кузова большой темной машины. Мне отрезали волосы — и они сгорели. Я не понимала, почему живу. За что мне жизнь? За что?.. Человек, которого я полюбила, шел первым — и его люди шли за ним. Они шли убивать. Но не меня. Других, таких, как я. А я шла последней, и я по-прежнему любила этого человека. Вчера и сегодня — сегодня и вчера. И усталый его бог проклинал мое глупое женское сердце — потому что я могла бы оборвать витую нить его жизни — но не сделала это. Вместо того я оборвала пуповину. Его сына. И перевязала ее суровой ниткой, чтобы насладиться своим коротким материнством. Но было это год спустя, уже там, в древнем пустынном городе, который был превращен в руины руками человека, которого я любила. Или и не было вовсе. *** Человек, которого я люблю, родился из моего чрева. И никакой розовой романтики — ни лент, ни кружев, как мечталось мне в детстве. Мое лоно было разорвано родами, а груди были полны жидкого из-за моей лихорадки молока. И этот человек — четыре килограмма — плакал и жадно припадал к моей груди, потому что так ему велел бог. Бог или дьявол — они оба сейчас стояли у моей постели и с ужасом смотрели на того, кого я родила. На дитя любви. На дитя брака. На дитя нового мира — в которого камуфляж гармонирует с пулеметной очередью, а взрывы расцветают вместо фруктовых деревьев. — Беги, — сказал мне дьявол — у него терпения было меньше, а жалости больше. — Спасайся, — уныло добавил бог, когда мой сын открыл мутные глаза и посмотрел на меня. Я тоже смотрела в них, в его глаза. Там была смерть. Смерть от рук его отца. Смерть от его младенческих пока рук. Человек, которого я любила, был рожден в сытой Германии — и умер в самом сердце пустыни. Человек, которого я любила теперь, был рожден в сердце пустыни мной. Я завернула его в мерлушку и понесла к границе. … Пусть будет врачом, безработным, сонным сторожем, продавцом рыбы, бездомным. Кем угодно будет пусть. Человеком. Не убийцей. Бог и дьявол смотрели мне вслед, пока древний город догорал.