midnight decisions

I know, last night we made some midnight decisions Did I mess up? Oh God I hope I didnʼt I always regret midnight decisions*

В середине октября Чимин уже костями и кожей в зиме. В байке под двумя одеялами, с мыслями-булыжниками в голове и мигающим в тесноте и темноте комнаты будильником, выжигающим на сетчатке 23:55. Завтра с утра в университет, а там до победы, пока не захочется утопиться в стаканчике с кофе. На носу парочка страшно важных экзаменов, а за спиной одно некрасивое расставание, которое заполняет легкие той самой искусственной зимой и затачивает слова на языке на любой вопрос о чиминовом состоянии после. Он без конца катается по простыне, заворачиваясь в кокон, задыхаясь от невозможности забыться во сне. А картинки в голове сменяются быстро-быстро, где сцепленные ладошки и беззвёздные ночи, проведённые на балконе в большом пуховом одеяле на двоих и кружками вонючего чая с бергамотом. Когда-то они обещали, что это навсегда, и ни в коем случае не закончится. Что пропускать через горячие пальцы копну сухих волос и запоминать губами схемы родинок на тугом теле — навсегда. Беречь коленки друг дружки от самых крохотных царапин и спешить домой после невыносимо долгого дня без родных рук на бедре — навсегда. И ни за что не заставят другого плакать, если через рёбра не будет струиться свет и это не будет значить абсолютное счастье. Что одно целое. Что вместе. Пусть рушатся континенты, а с неба валятся гроздьями мёртвые звёзды, мы — это навсегда. Но потом в дверь неприветливо стучится стремление всё разрушить и от него никуда не деться. Даже в окно не выпрыгнуть, потому что заколочено гвоздями общих обид и недомолвок, которые всегда были, но не желали быть замеченными. И в маленькой квартире, которую когда-то решили снимать вместе, сложили по кубикам и надежно замаскировали все дырки и трещины, теперь эхом разносится непривлекательная правда. «- Сколько можно постоянно жаловаться?! Ты хуже ребёнка! — Я видел, как ты смотрел на него вчера в баре. Вы уже трахались? — Ради бога, заткнись! От одного звука твоего голоса хочется удавиться. — Ненавижу твои тупые шутки. И тебя ненавижу». Волшебная пыльца сыплется с вас, когда-то идеально подходящих, совпадающих по краям, а теперь странных, нелепых и чужих. И не хочется даже бороться за то, что было. Потому что брошенные в порыве первобытного гнева обиды забрались слишком далеко, а под рукой нет лопаты и лишнего времени, чтобы их откапывать. Тогда остается только одно решение, которое произносится покусанными губами, доводя всё прежде сказанное до точки невозврата: «- Давай расстанемся». От обещанного «навсегда» теперь хочется смеяться до потери голоса.

***

В 00:00 Чимин уходит на кухню за стаканом воды, а получается, что уходит из своей квартиры. Они с Тэхёном разъехались полтора месяца назад. Чимин ушел первым, оставив младшему разрушенный дом с жирными привидениями их совместного прошлого. Недавно услышал, что тот отыскал наконец-то нового соседа, а может и любовника. С момента их расставания у Чимина не было никого. Отбитый, разукрашенный синим фломастером подъезд вызывает в коленках дрожь и неподдельную слабость. Чимин не докуривает тонкую сигарету, но тушит фильтр об объявление с продажей какой-то полумёртвой тачки и дёргает за ручку двери. Как всегда сломана. Единственная прелесть неблагополучного района. Поднимаясь на вызубренный до последней пылинки пятый этаж, Чимин начинает задыхаться. И дело тут не в физической нагрузке на сердце, а в его состоянии полнейшей разбитости. — Чимин? — помятый, разбуженный в начале первого Тэхён стоит перед раскрытой дверью и стирает с век остатки сновидений. Такой домашний и трогательный. Из темного коридора тепло пахнет самым обычным хлебом. Тем, что продается в пекарне на другой стороне улицы, в тесто которого всегда бросают горсть семечек, запекают до хрустящей корочки и подают сразу из печки. А от самого Тэхёна пахнет немножко усталостью и сильно крепким чёрным кофе, который младший пьет в исключительных случаях. Всегда особенно чувствительный после пробуждения и честнее всего. Он возвышается над Чимином со своими восхитительными широкими плечами, когда с одного сползает разорванная футболка. Чиминова футболка вообще-то, которую тот не стал забирать, потому что Тэхён однажды покромсал её ножницами. Она на пару размеров больше самого Чимина, так что Тэхёну всегда подходила идеально. Даже сейчас, когда больше не вместе и, в отличие от своих вещей, друг другу не подходят. Тэхён принюхивается к запаху никотина от чиминовых волос, морщится. Чимин мимолётно вспоминает, как бросал курить год назад, и, при каждой слабости, Тэхён зло выбивал из его рук пачку сигарет и выбрасывал в раскрытую форточку. Ему тогда удалось побороть зависимость, потому что нашел другую, более пагубную в Тэхёне. — Что-то случилось? — спрашивает младший, присматриваясь к впалым щекам и тёмно-синим кругам под глазами, — ты в порядке? Чимин машет головой, съедая нижнюю губу. Побито спрашивает:  — Ты один?  — Да. Хосок уехал к … Чимину неважно, куда уехал этот неизвестный Хосок. Важно то, насколько мягкая кожа на тэхёновом лице и как легко мнётся под его пальцами, когда спустя так чертовски много времени встречаются губами. Чимин привстает на носочки, чтобы добраться до ямочки под носом и прижаться отчаянным поцелуем, прихватывая ладошками позвонки на шее, случайно оттягивая короткие волоски до боли. Тэхён заключает тонкий пояс в кольцо рук и затягивает через порог, захлопывая входную дверь коленом. Оставляет свои влажные губы под острым подбородком и точёными скулами, метит светло-розовым следом от зубов возле одной тёмной родинки у выступа гортани. Прижимает к стене, забравшись почти по локоть под чиминовы узкие джинсы, массажируя упругие ягодицы, от которых однажды потерял голову, едва завидев на первой лекции по дисциплине, название которой сейчас вспомнить нереально. Не тогда, когда Чимин жмётся к груди и грязно стонет в ухо о том, как скучал. Как обрабатывал себя собственными пальцами, представляя младшего и его твердую жаркую плоть внутри. Как кончал только от воспоминаний о хриплом тэхёновом голосе в своей голове. А потом вдруг перехватывает запястья, ахает от того, как под джинсами Тэхён щиплет чувствительную кожицу и смотрит в блестящие чёрные глаза с изуродованной, но всё ещё живой и огромной любовью. Просит: — Давай… ещё раз, — глотает так много слов, боясь произносить каждое больше, чем когда-либо, — попробуем. Тэхён дышит ему в приоткрытый влажный рот, не моргая. Разглядывает миллиметры такой тонкой кожицы, что страшно порвать своими жадными пальцами. Желает зализать новые морщинки от бессонных ночей и собрать с губ открытые ранки. Тэхён скользит изнанкой ладоней по ягодицам, оставляя их в покое. Отпускает Чимина, наблюдая как пугается мальчик без его прикосновений и присутствия тела на своей коже. Так сильно боится, что эту нещадную дрожь не скрыть под толстенным слоем необъятной байки, которую Тэхён прихватывает снизу и снимает через голову, позволяя себе вновь наблюдать рельефные переплетения мышц и сухожилий. Такой хрупкий и слабый. Такой непозволительно красивый, что страшно моргнуть, боясь пропустить картинное поднятие живота сдавленным дыханием через нос. Худой и тонкий, а рёбра можно пересчитать даже просто проведя пальцами вдоль полоски под грудью. Чимин всегда изнурял себя диетами. Это стало одной из причин их самой первой ссоры, которая положила начало остальным. И сколько бы Тэхён не рассказывал о том, что любит в Чимине каждый лишний килограмм, который уходил скорее, чем Тэхён успевал замечать, старшему всегда было недостаточно. Он пропускал завтраки, а вечером обещал, что поужинал в универе, но это было такая очевидная неправда, что Тэхёна порой колотило от злости и невозможности повлиять на тараканов самого тупого и любимого создания на планете. И когда Чимин пропустил очередной вечер кино с пиццей и своим парнем, оправдываясь блядской смс о том, что не может не прийти на тренировку, Тэхён разбил первую тарелку. Вместе с тарелкой разбились и розовые мечты об идеальных партнёрах и родственных душах. Чимин постепенно отдалялся, а беспомощный Тэхён ничего не мог с этим поделать. Дрожащими пальцами Чимин раздевает младшего, а когда оттягивает резинку пижамных шорт, тот его останавливает, перехватывая слабую кисть. Тэхёну никогда не хотелось никого больше, чем хотелось Чимина. Как вообще возможно кого-то желать, когда в твоих руках уже присутствует что-то настолько неописуемо прекрасное? За тонким слоем запаха одной ментоловой сигареты можно распознать наркотически сладкий аромат самого Чимина, который заставляет тэхёновы рецепторы сходить с ума от возможности снова работать. Всегда слишком податливый, позволяющий творить с собой самые грязные и ненормальные вещи, думая о которых Тэхён может не трогая себя кончить в душе. Мягкий, тёплый, живой и такой миниатюрный, что желание защитить и укрыть ото всех зарождается на уровне инстинктов. И даже страшно подумать о том, что Чимин позволяет кому-то ещё этим пользоваться. Страшно настолько, что больше тарелок ломается мебель. Его звали Чон Чонгук, и, в отличии от других своих знакомых, Чимин никогда о нём не рассказывал. В один вечер, когда нашлась очередная отговорка от проведения совместного вечера, Тэхён решил встретить своего парня после тренировки. И наблюдая за Чимином, идущим в сторону остановки в компании высокого мальчишки с детским смазливым личиком, Тэхён осознал насколько проебался. Не было ничего, что могло бы дать конкретные основания для тупой, сжирающей внутренности ревности. Но Тэхёну они и не нужны были. Потому что незнакомый парнишка с кроличьей улыбкой и чёрными глазами смотрел на Чимина именно так, как Тэхён смотрел с самой их первой встречи. Как на центр всей его ебучей вселенной. И когда прощались перед раскрытой дверцей автобуса, Чимин закусил губу и произнес неслышно что-то, от чего чонгуково адамово яблоко резко дёрнулось, а грудь поднялась слишком высоко. Кто-то был влюблён в его и только его Чимина, и Тэхён ненавидел себя за то, что чувствовал к робкому, потерявшему голову мальчишке больше всего огромную жалость. Ведь Тэхён знал, как больно любить, и как особенно невыносимо мучительно быть влюблённым в слепого наивного Чимина. Тэхён вернулся домой первым. Ощущая в груди, как лопаются все брошенные сгоряча обещания, а кровь разносится по венам горячее кипящей смолы, он рыдал от факта того, что превратился в ненавистную тень себя самого. В ту, что давясь ревностью ломает кофейный столик, наступив на него грязным ботинком. А потом объясняет задающему вопросы Чимину, почему две книжные полки сброшены, а в браузере ноутбука открыта вкладка мебельного интернет магазина. Спотыкаясь об углы и пороги, они добираются до спальни, которую когда-то давным-давно обустраивали вместе, вплоть до выбора коврика в душе. Лёгкий Чимин падает на Тэхёна, под лопатками которого прогибается матрас, и при синем освещении звезд через окошко, чиминова кожа сверкает. Тэхён помогает стянуть джинсы, врезаясь возбуждённой плотью через собственное белье, когда ощущает под ним нетерпеливые пальчики, холодящие, одетыми на них кольцами, светлые волоски ниже пупка. Роняет затылок на подушку, когда горячий язык облизывает головку, а затем проталкивает глубже, врезаясь щекой о конец, налитый кровью. Тэхён не глядя и очень осторожно находит впереди макушку мягких волос, чтобы пропустить между пальцев и вспомнить каково это — держать в руках самое дорогое, что когда-либо у него было. Без конца и едва разборчиво повторяет на губах одно единственное имя, когда Чимин самостоятельно трахает себя в рот, давясь толщиной плоти. — Чимин… малыш, — вдруг роняет Тэхён, когда ощущает себя почти закончившимся, готовым взорваться в любую секунду. Не может это контролировать, потому что тупые воспоминания, ещё живые и тепло оберегаемые в самой глубине, проталкиваются наверх и жаждут быть услышанными, — родной… я не хочу кончать… ради бога, остановись… Твердый, блестящий от слюны член показывается из ярко розовых губ, которые оставляют невинный поцелуй на кусочке набухшей плоти с одной стороны. Тэхён смотрит, с трудом приподнявшись на локтях с подушки, и отчётливо осознаёт, что все еще пиздец как сильно любит, и, по правде, никогда не переставал. Любит настолько, что без него нет смысла. И думает: Господи, что делать, если у меня эта блядская любовь до сих пор хлещет через горло? — Тэ, ты в порядке? — Чимин подбирается ближе, чтобы оседлать тэхёновы бёдра, опуститься животом на впалый, тяжело вздымающийся младшего, и обмочить слюной светло-коричневые ореолы обоих сосков. Тэхён не в порядке. Тэхён смертельно болен Чимином, и страшнее всего то, что лекарства от этой болезни не существует. Тэхён просит старшего вернуться к нему, чтобы поцеловать в распухшие губы, а потом остаться так на минутку другую, дыша во влажный висок и блестящие чёрные волоски. Столько ужасных слов было сказано. Столько ненависти пробивалось через косые щели, сбивая с ног, оставляя в себе желание оказаться за тысячу километров друг от друга. И даже молчание казалось слишком громким, глушащим рой мыслей, забивающим и без того побитого тебя до открытых переломов. Ссоры становились всё более частыми и почти непримиримыми. Чимин оставался на диване в гостиной, и все чаще не дома. Тэхён забывал звонить друзьям, родным и бессовестно пропускал входящие. Перестал находить в маленьких радостях успокоение, а то самое «хо-ро-шо», заготовленное для чужих вопросов, повторял себе как мантру перед сном. Вот только хорошо уже давно перестало носить его истинный смысл. Хорошо просто перестало быть. И тогда Тэхён впервые подумал о том, чтобы всё прекратить.  — Давай расстанемся, — было предложено выброшенным через поле боя белым флагом, нещадно выжженным по краешку. Без злобы и скрытого смысла. А так, что после сказанного пришло простое осознание: если не сейчас, то сломаем друг друга окончательно и потом будет слишком поздно. Пришло время стать умными и начаться заново. По одиночке. Чимин жалобно просит себя подготовить, а Тэхён до сих пор не научился отвечать ему «нет». Оглаживает подушечками пальцев, предусмотрительно выпачканных в найденном в прикроватной тумбочке лубрикате, тугое колечко мышц. Проникает указательным пальцем, ощущая, как вокруг него плотно смещаются узкие стенки. Чимин по началу всегда слишком напряжённый. До второго пальца. А потом мышцы расслабляются и пропускают глубже с костяшками. Тэхён набирает темп, ощущая грудью чиминово сердцебиение — бешеное. Он лежит на Тэхёне сверху, зарывшись маленьким носом ему в шею, умоляя поспешить. Третий палец проникает всё также болезненно, но сопровождается очень приятным поскуливанием через чиминовы зубки, куда-то под кожу младшего. — Я так скучал, — понимает Тэхён между его бессвязных всхлипов, меняя угол, касаясь простаты. — Так… блять… сильно… У Тэхёна длинные пальцы, в отличии от чиминовых. И собственными гораздо тяжелее добраться до этой самой точки. Так что отвыкнув от вспыхнувших за прикрытыми веками звёзд, Чимин не сдерживает крик, а затем кусает передними зубами Тэхёна за толстую кожицу на подбородке.  — Тэ… я хочу… тебя… пожалуйста. Пальцы покидают подготовленное отверстие, выскальзывая легко с жирным слоем смазки под короткими ногтями. Опустошённый Чимин выпрямляется, кряхтя и опираясь ладошками о тэхёнову грудь, блестящую в полутьме от пота. Чимин не уверен, что в этом мире, в этой вселенной существует кто-то, прекраснее Тэхёна. Кто-то, кто может отдавать ещё больше. Кто выучил и знает его до самого последнего волоска на голове и смотрит так, что отныне хочется жить не для себя, а для него. Неотрывно глядя ему в глаза, с наброшенной на веки светлой чёлкой, Чимин приподнимает бёдра, а затем очень медленно садится обратно, прикладывая головку твёрдого члена к обработанному колечку мышц. Но прежде, чем заполнить себя изнутри раскалённой плотью, он совершенно искренне шепчет, боясь расплакаться:  — Я люблю тебя. А потом вскрикивает, когда садится, обхватывая стенками только половину длины, и ощущая готовность быть разорванным изнутри в следующую секунду. Падает обратно Тэхёну на живот, крича между его лёгкими, когда младший приподнимает бёдра, толкаясь до основания. Кажется, что прошли годы с последнего раза, когда кожа к коже и связанные между собой плотью. У Тэхёна, кроме Чимина не было никого. Ни до, ни после. Он никогда не хотел никого, кроме Чимина. И также Тэхён знает, что у Чимина были другие. И только думая об этом сейчас, вспоминая даже невинные взгляды проклятого Чон Чонгука тогда на остановке, Тэхён не может себя контролировать, переворачивая их на постели, меняя позиции. И оказываясь сверху, он толкается в крохотного старшего, окончательно растеряв тормоза и голову. Кровать под ними движется с той же яростью, что и Тэхён в Чимине. Слишком долго Тэхён себя сдерживал, притворяясь тем, кто всё стерпит и переживет. слишком.блять.долго. — Тэ… чёрт… мне больно…- Чимин скулит, расцарапывая прямые ключицы, крепко зажмуриваясь. Последний секс у обоих был за три недели до разрыва, а значит больше двух месяцев назад. Самостоятельная дрочка в душе и обработка себя короткими пальцами не считается. Быстрая подготовка тремя пальцами с гелем — недостаточно для жёсткого секса без возможности передышки и адовой болью в пояснице. Тэхён слишком большой и тяжёлый, а Чимин за последние недели скинул ещё три килограмма. Разница в комплекции вполне значительна, и Чимин начинает всерьез бояться, что Тэхён жаждет его разорвать. — Я… я не могу дышать, — Чимин мямлит чистую правду, шумно набирая воздух через нос, пытаясь добить Тэхёна не словами, а ударами кулаков по животу и груди. Он больше не чувствует себя хорошо. Он чувствует себя раздавленным, грязным и использованным. Словно он живая груша для битья, на которую Тэхён решил спустись всю накопленную злобу. Его продолжают вдавливать в матрас, не замечая собравшихся в уголках глаз блестящих слёз. Чимину больно. Что ещё более важно: Чимину страшно. Тэхён кончает в Чимина, не спрашивая. Густое семя лопается между растянутых, ноющих тупой болью стенок, как в пузыре, выдавливая из миниатюрного мальчика последний крик. Он чувствует, как горит кольцо ягодиц, и как внутри горячая жидкость движется, стекая по розоватой кожице. Он кусает нижнюю губу, чтобы не зарыдать в голос. Кажется прокусывает до крови. А Тэхён ложится сверху, опаляя липкой кожей тонкое тело под собой, находясь всё ещё внутри, до конца. Собирается подобрать руками партнера за пояс и пролежать так немного, но Чимин вдыхает так глубоко, что видит перед глазами белые круги, а потом со всей своей силы бьёт костяшками пальцев Тэхёна по груди, шипя:  — Отпусти! Отпусти меня сейчас же! Его голос сел от криков, но он всё равно пытается говорить так громко, как только возможно. Бьёт снова и снова. И от того, как краснеет тэхёнова карамельная кожа становится ясно, что удары не слабые. Но тот упрямо держит, не слушаясь.  — Я сказал отпусти! — ударяет ногой выше колена, оставляет длинную царапину ярко-розового цвета вдоль правого соска. Больше не сдерживается и открыто плачет, — ублюдок… вытащи его из меня! Тэхён покидает чиминово тело, и мальчик быстро скатывается с постели. Хромает, светит в полоске тёмно-синего света от окна блестящими ягодицами, между которых по внутренней стороне бедра стекает тэхёнова сперма. Собирает свою одежду, всхлипывая от боли и слёз. По позвоночнику Тэхёна тянет холодом и спустя мгновение стреляет в голову осознание. — Эй! Эй! Эй! — вскакивает с кровати, натягивая шорты и нагоняет Чимина в тот момент когда тот, щурясь от боли, надевает через согнутые конечности бельё. Острые коленки дрожат. С нижней губы бежит тонкая дорожка крови. Потрясающие, шоколадные глаза застилает пелена слез и страха. Тэхён не может себя ненавидеть больше, чем в эту самую секунду. — Малыш, стой! Подожди! Гонится за ним через коридор и легко догоняет, потому что Чимину тяжело идти, когда между ног всё расколочено и до сих пор заполнено до краев. — Не трогай, — предупреждает, когда Тэхён протягивает руку. Напоминает сейчас больше всего озлобленную собаку, которую должны были любить и беречь, а вместо этого треснули по морде тапком. Чимин уже спрятал ноги в джинсах, и теперь только держит в ладошках кусок байки и ждёт возможности выскочить за дверь, не будучи перехваченным по дороге. — Пожалуйста…- Тэхён опускает плечи и вытянутую вперёд руку, умоляет, — не бойся меня. Ненавидь. Забей до смерти. Только не бойся.  — Отпусти меня, — говорит Чимин, и за этими словами прячется куда больше смысла, чем может показаться. Отпусти меня из этого дома. Отпусти меня из своей жизни. Тэхён пока не может себе представить, как всё исправить, но он совершенно точно не хочет Чимина отпускать. Не после того, что он с ним сделал. Остаётся только собрать себя по кусочкам и в надежде услышать ответ, спросить: — Что мне сделать? Как всё исправить? А Чимин уже держится за металлическую дверную ручку, готовясь сбежать. Отвечает: — Я не должен был приходить. Это моя ошибка, — прокушенные губы нервно подрагивают, а следующие слова забивают последний гвоздь в изуродованную стену их отношений, — мы — ошибка. Уходит, хлопая дверью. Тэхён шагает вперед, собираясь бежать следом, но останавливает себя перед тем, как перешагнуть порог. Сползает голыми лопатками по двери в беззвучной истерике, прислушиваясь к пропадающим на лестничной клетке шагам, затем к себе и оставленной там пустоте. Решения, принятые в полночь никогда не приносят ничего доброго. О них всегда жалеют наутро.