Сага о белом платье

У селезня утица, у лебедя лебедушка, у волка волчица, у беспородного кобеля хоть паршивая сука, но время от времени появлялась, и только у Андрюшеньки Савельева — никого. Всем Андрюша был хорош, ладен да статен — если, конечно, рассматривать ладность да стать расширительно, — да только с бабами ему не везло. А и с чего бы ему везти-то, если он в таком месте и на такой ответственной должности работал, что только самая продвинутая баба и могла бы оценить величие его жертвы. А таковых среди баб просто не могло водиться, как Андрюшенька Савельев считал. Умен был, на все имел мнение, которое не всегда соответствовало общепринятому извращенному политкорректному. Собственно, что за фрукт был Андрюша — хорош да пригож? Можно, конечно, и это принять за данность, если смотреть на его аватарки в нейросети. Там он был добрым молодцем. Даже когда участвовал в видеоконференциях каких, тоже можно было убедительно обманываться на его счет. Работы ведь — три минутки алгоритм на коленке наклепать, и он будет подрихтовывать сальную кожу с акне свежим и старым, оттенок ей придавать белый и беспигментный, а не зеленовато-коричневый (ибо был Андрюшин папа любитель до экзотических красоток, и одна из них, мулатка, красавица, с кожей атласной и исчерна-лиловой, с фигурой умопомрачительной, с темпераментом страстным до такой степени, что дух захватывало, родом откуда-то из Карибского бассейна и подкинула ему молокососа, а у того пигментация оказалась паршивой — не в маменьку, а в бриллиантин скорей), кривой нос с крупными порами, волосенки жирные да губы синюшные и потрескавшиеся. И представал на видео красавец не красавец, а тип с «интересной внешностью». Бабы, не к утру будь помянуты, говорили так, когда все еще считали себя обязанными быть не то чтобы вежливыми, а хотя бы из вежливости снисходительными к нему. Потом, правда, узнавали они Андрюшу со всех сторон и сбегали, роняя тапки, потому что хороших сторон у Андрюши просто не было. Он сам, правда, был уверен в своей исключительности. Не в том смысле, что был исключительным говнюком, разумеется — нет, напротив. Андрюша Савельев, как ни крути, был мужчиной. Умным мужчиной. Умным и обеспеченным мужчиной. Одно это внушало в него непоколебимую уверенность в собственном величии и уникальности. Тут, конечно, не поспоришь. Андрюша действительно был уникальным специалистом. Когда нейросеть только-только разрабатывали, когда о ее достоинствах и недостатках говорили чисто предположительно и умозрительно, Андрюша Савельев, докторант, ассистент одного профессора и соавтор многих работ у него и трех других, правдами и неправдами влез в один проект. Он же вызвался добровольцем и стал одним из первых подопытных кроликов, он же оказался прирожденным оператором и уже восьмой год оставался лучшим. Ибо после успехов и достижений всевозможных сетей — интернета и иже с ним — человечество задумалось: силикон, оптоволокно, нанотехнологии и кванты — это все хорошо и здорово, но мозг человеческий остается непревзойденным, как ни крути. Оно, конечно, гипер- и архикомпьютеры побеждали в шахматах, го и так, по мелочам, но выдающиеся достижения до сих пор оставались уделом человека. Одного, группы людей, группы людей и архикомпьютера, но все-таки человека. И как ни крути, мозг был тем еще черным ящиком; думаешь ты, что сюрпризов от него не дождешься, ан нет — кого-нибудь как посетит озарение, и в науке случается очередной качественный скачок. Как это случилось с нейросетью, которую разрабатывал Андрюша Савельев в том числе. Будучи человеком алчным до признания, похвал и регалий, до того, чтобы быть первым даже в мелочах, Андрюшенька Савельев не просто настаивал, а добивался и интриговал, не гнушаясь истерик и хлопаний дверями, обвинений во всяком разном и угроз уйти к конкурентам, чтобы ему первому, ему, умнице и красавцу, досталась честь быть первым же оператором нейросети. Пусть это было связано с рисками, что ему профессор Мамалыго триста раз объяснил. Ему — и Андрюша, и сам проф. Мамалыго это понимали — последнему так по должности было положено говорить, как плохо все может быть. Ну и чтобы иметь возможность еще раз отполировать свой нимб. И оба они понимали, что ни за какие плюшки и коврижки Андрюша не откажется, потому что если откажется он, найдется не менее трех тысяч претендентов на место первого подключенного к этой самой нейросети. Это на самом деле было опасно: кандидату на операторство вживлялись самые разные датчики и электроды, и не только в череп, но и в спинной мозг, и в периферийные нервы, потом долго проводились подключение и настройка, нервная система оператора должна была обжиться в совершенно новом пространстве и освоить новые скорости, которые на несколько порядков превышали все те, с которыми уже был знаком подопытный кролик, в данном случае — Андрюша. Вероятность того, что от критически возросшей информации, поступающей напрямую в нервную систему, оператор просто сойдет с ума, была, как ни крути, высока. Скептики так и вообще о стопроцентной вероятности говорили. Проф. Мамалыго все больше к девяносто пяти процентам склонялся, чтобы хотя бы небольшой лаг для оптимизма оставить. Андрюша только ухмылялся презрительно в свои реденькие усики-бородку (высокомерно и снисходительно, как считал он сам; судорожно и нервно, как думали те несчастные, кто смотрели на него в эти удручающие моменты). Собственно, что именно давало Андрюше основания посмеиваться над скептиками: его задротство, превосходившее все возможные рамки. Ибо, повторимся, с личной жизнью у него не задавалось вообще; ему, доктору наук в неполные двадцать шесть и еще два раза магистру в двадцать девять, владельцу почти сотни патентов и автору нескольких монографий и бесконечных статей, человеку обеспеченному, нежадному, в общем-то, и с худо-бедно приличным вкусом девственником оставаться было крайне неловко, а изменить это не удавалось никак. Приходилось сублимировать: на игровых форумах, в оффлайновых ВР-играх и, естественно, на порно-площадках — уж где-где, а там Андрюша был наипервейшим асом. Каковое задротство, собственно говоря, подготовило его к погружению в нейросеть куда лучше, чем все тренинги, практикумы и сомнокурсы, сиречь обучение новым знаниям непосредственно во сне, вместе взятые. Итак, в тридцать шесть с небольшим лет Андрюшенька Савельев был лучшим оператором нейросети, продолжал свою научную деятельность и все еще оставался девственником. Характер у него портился пропорционально количеству неудач с бабами, а оно все росло, ибо возможностей как-то развивать социальные навыки у него становилось все меньше. А откуда им взяться, если, к примеру, Мировое космическое агентство на коленях упрашивало его примкнуть к ним, дабы ему стать первым нейронавигатором зондов-исследователей пояса Койпера, а чтобы Андрюша не отказался, с радостью обеспечило его всем необходимым, что включало отдельные апартаменты прямо в городке МКА, бесплатную доставку туда же гавайской пиццы, кока-колы и даже самых разных секс-игрушек? Работай, иными словами, и не отвлекайся на всякие мелочи. Бабы, эти проклятые твари, Андрюшенькины заслуги не ценили совершенно, и чем старше он становился, тем меньше готовы были даже за звонкую денежку вступать с ним в игривые разговоры, а еще меньше — непосредственно перейти к сексу. И даже облагороженный аватар виртуально-реального Андрюши не спасал, потому что внешность — это, конечно, хорошо и здорово, а паршивый характер куда девать? А времени у Андрюшеньки было много. Ведь если посчитать, даже шестнадцать часов в сутки шесть, а то и семь дней в неделю, посвященные навигации зондов то в Койперовом поясе, то в Оортовом облаке, — это здорово и науке невероятное подспорье, но все же время науке не посвятишь, приходится и на свое бренное тело внимание обращать. А что делать одинокому мужчине, как ни баловаться самыми разными игрушками, в том числе и в виртуальной реальности? Андрюша и баловался. Он и в ролевые игры влезал, и в БДСМ пытался нос сунуть, и чего только не предпринимал. Считал себя многоопытным, изобретательным и знающим, чутким и заботливым партнером, правда, куда бы ни влезал, так и оставался единственным, кто так считал. Остальные упрямо обзывали его грязным извращенцем, ублюдком и говнюком, а некоторые так и жаловались на него администрации форумов. На двадцати восьми форумах его забанили временно, еще на шестнадцати — постоянно, и его имя слишком часто мелькало в разных черных списках, чтобы даже в «серой» — полулегальной — сети к нему начали относиться настороженно. В черную же сеть Андрюша сам не рисковал лезть, потому что если он натворит чего там, то его не спасут ни высокие стены, ни суперклассная охрана МКА: проникнут боевики и сюда и начистят ему физиономию так, что никакой алгоритм не зарихтует повреждения и/или сохранит ему жизнь в случае чего. Одно счастье было Андрюше: навигировать зонды в далеком пространстве. Странно и парадокс, но нейросеть обеспечивала ему непрерывную связь с зондами что в поясе Койпера, что в облаке Оорта, причем совершенно синхронно, без временных потерь. То есть несмотря на расстояние в шесть световых часов — два световых дня — и даже восемь световых месяцев до двух зондов, почти достигнувших внешнего диаметра облака Оорта, — Андрюша все-таки мог мгновенно связываться с любым из них. Его, а с ним и проф. Мамалыго, и всех остальных участников проекта нейросети пытались выставить шарлатанами, но данные, поступавшие с зондов, вращавшихся, к примеру, вокруг Плутона или почти вылетевших из облака Оорта, подтверждали, что и сведения, принятые и зафиксированные Андрюшей, верны, и его распоряжения по маневрам, отданные зондам, действительно принимались и выполнялись ими. Так что хейтеры заткнулись, почитателей прибавилось, проф. Мамалыго без устали курсировал по коференциям-конгрессам-симпоизумам, а у Андрюши Савельева даже вшивого фан-клуба не образовалось. Так и жил Андрюшенька Савельев, лебедь без лебедушки, голубь без голубки, кобель без суки, тужил и кручинился без мягкой женской груди да ласкового женского слова, без приятного женского общества да жаркого секса с женщиной, все еще не унывал, убеждал себя, что просто не встретил еще достойную его, сокровища такого, голубки. Правда, настроение ему это самовнушение не улучшало, но хотя бы от отчаяния ограждало. Пока. …распыление в межзвездном пространстве может оказаться не оптимальной идеей, сохранение структурной ценности в полностью лишенном энергетической подпитки континууме приводит к системным разрушениям, способным иметь результатом рассуществление нас/меня и окончание бытия нашего/моего союза как коллективного и личного феномена. К сожалению, дисперсия по периферии малой галактики под номером LX-2806/2 для распространения нашего/моего бытия в условно разумных условиях была вынужденным шагом. Экспансия, как она представлялась нашему/моему разумению, была необходима, чтобы избежать конфликта с нашим/моим хостом в малой галактике LY 2447/4. Этот хост, являясь низшей/условно разумной формой существования, мог обеспечить нам/мне материальное существование, но не смог представить условия для развития в объемную пяти-шестидименсиональную форму. Мы/я в нашем/моем идеальном существовании являемся/являюсь чистым разумом, способны наполнять любую форму, чтобы корректировать ее в соответствии с нашими/моими представлениями об успешности для конкретного хоста. Но сама материальная форма должна иметь потенциал для развития, чего мы оказываемся лишены. Условно органическая жизнь, с которой мы/я столкнулись на планетоиде в квадранте 344'78'', оказалась слишком примитивной, чтобы иметь возможность развиться в полноценную пятидименсиональную безусловно разумную жизнь — цепочки молекул слишком коротки и жестки, чтобы функционировать не только для сохранения формы, но и для ее усложнения. Мы/я отправились далее, чтобы иметь возможность подобрать нам хоста, способного дать возможность полноценного бытия. Мы/я способны долгое время проводить в одиночестве, пребывая в поисках достойного организма. Мы/я признаем, что в данном бытии существует мало объектов, достойных великой миссии, но мы/я способны стимулировать эволюцию, чтобы получить необходимое для нашего эффективного существования количество энергии. Мы/я вспоминаем хоста, которого мы пытались обжить в галактике LY 2447/4. К сожалению, он представлял собой недостойный нас/меня клубок протеинов, в связи с чем был способен только и исключительно поддерживать свое состояние относительно стабильным. Попытка увеличить длину протеинов, как-то конфигурировать форму, чтобы обрести подобающее нам вместилище, чтобы использовать его, как нам/мне представляется нужным, не удалась. Эта крайне примитивная материальная форма не способна увеличиваться в размерах на данном планетоиде. Если мои/наши иные нооны правы, планетоид расположен слишком близко к звезде. Магнитное поле ограничивает размер, пусть и предотвращает радиационное уничтожение протеинов. Температура на поверхности планетоида является причиной, по которой протеины сворачиваются в невообразимый клубок. Деление, а соответственно количественное увеличение протеиновых лент оказывается максимально затрудненным. НАМ/МНЕ НЕТ ПИЩИ! Мы/я отправляемся дальше. Перемещение в пространстве, лишенном материальных носителей, не является проблемой для совершенного разума. Мы/я — ноон, мы/я — часть и целое, великое бытие и великое существование, для нас/меня не существует преград, мы/я одолеваем пространство и не уничтожаемся временем. Мы/я охватываем спираль развития и покидаем ее, когда считаем нужным. Мы/я стимулируем развитие эмоций, чтобы нам/мне питаться. Мы/я оставлены моим высшим существом — оно отправилось в другие квадранты, считая, что они более перспективны. Если только старые звезды способны поддерживать существование органических цивилизаций. Я — мы. Я — одно. Передо мной — облако. В нем — материя. Я — ноон. Я не существую в элементах, я не существую вне их. Я неуловим, я менее осязаем, чем гравитон, я более важен, чем вселенная. Я — нуждаюсь в пище, потому что мы/я отказались от меня. Я ищу мне пищу. Я не могу существовать без нее бесконечно, хотя я могу преодолевать нужду. Если есть необходимость в этом, мое голодное бытие может длиться эоны. Я могу смотреть, как из ничто возникает звезда, как она зажигается для планет и вспыхивает, чтобы убить вместе с собой и их. Но приятней и питательней освоить нечто малое, теплое и существующее, чтобы позволить ему питать нас. Мы лишены этого в галактике МY 3665/1, они уничтожили нас, обвинив в паразитизме, это далеко, в параллельной спирали, это в любом случае было скудным и тусклым существованием. Мы, те, кто не были рассуществлены, сумели исчезнуть оттуда, чтобы продолжить существование в другой галактике. Мы — разум. Мы — ноон. Я — вижу нечто, содержащее пульс жизни. Материя вмещает пищу. Я приближаюсь. Зонд. Оорт. Удаление. Нейро. Жизнь. Я/мы жаждем жизни. Я/мы отправляюсь к тому, что/кто управляет этим. Зонд. Лететь. Удаляться. Связь — мгновенна, эмоции — хороши. ПИЩА. Я вкушаю. Я обрел хоста. Я обеспечу хосту достойную нас жизнь… Андрюша Савельев ничего этого не знал. Он увлеченно наблюдал с зонда за гейзерами Европы, пытался приблизиться на максимально возможное расстояние к Юпитеру, чтобы только зонд не грохнулся на его поверхность прямо в центр ураганной воронки, сближался с астероидом, состоявшим из углеродных форм — от графита до алмаза. Краем сознания Андрюша отмечал, что на форуме астроминерологов случилась истерика: чтобы один углеродный астероид и состоял из разных аллотропов? Не может быть! Андрюша думал в привычном ему духе: идиоты, если они не способны видеть то, что я, доверять информации, обработанной мной, то что они делают в науке? И он перемещался на зонд, почти покинувший Солнечную систему. Еще четыре недели, еще дюжина корректировок курса, чтобы разминуться с небесными телами, классифицированными как опасные, и можно вознести себя на пьедестал: Андрюшенька Савельев снова первый! Первый, кто побывал за пределами Солнечной системы. Он — действительно гений. А еще он — хорошо зарабатывающий гений, живущий на полном пансионе в самом крутом научно-исследовательском центре Земли, напомнил себе Андрюшенька и алчно облизал губы. Центр щедр к людям, усердно демонстрирующим свою полезность и регулярно доказывающим свою эффективность; это проявляется даже в мелочах — отлично изолированной квартирке, например, подключенной не только к нейросети, но и к обычной информационной, причем каналы для Андрюшеньки выделены такие, что онлайн-сеансы воистину имперского секса и разврата с какой-нибудь таиландской проституткой по качеству приближались к реаловым. Ну или как Андрюша представлял реальный секс — воображение, конечно, хорошо, но опыт-то взять ему неоткуда. Да даже с онлайн-персонажами можно было замутить вполне себе извращенную оргию, благо доходы позволяли, заказать пышнотелых красоток, приписать им какую-нибудь программку, чтобы они текли по Андрюше обильно и жарко, чтобы жаждали его, но не просто так, а заставляли его подчиняться, и требовали, чтобы он ублажал их, и навязывали ему жесткие, болезненные и агрессивные ласки — вот это было бы здорово. Этим он и собирался заняться, но сначала он должен был вывести зонд из Оортова облака. Не потому, что это ему по приказу начальства полагалось, а потому что он будет первым, кто доберется так далеко. Собственно, Андрюша с вожделением представлял себе, как месяц спустя выберется в большой и жестокий мир — в столовку, а там подсядет к кому-нибудь, даже предложит угостить кофе, к примеру, или даже вообще завтраком и будет долго и смачно рассказывать о том, как космос выглядит на расстоянии в четыре с лишком световых года. По этому поводу можно будет даже одежду какую-нибудь заказать и побриться, что ли. Зубы, опять же, почистить. И ногти обстричь не мешает, наверное. Андрюша даже отвлекся на несколько секунд от событий в нейросети, от происходившего рядом с зондами, посмотрел на руки, на тощие колени, почесал ляжку и, глубоко вздохнув, переключился обратно в нейросеть. Безымянный ноон в это время присматривался к зонду, летевшему к внешней границе ноосферы. Можно, разумеется, задуматься и попытаться представить себе, что этот ноон есть, на что похож — как можно попытаться и представить, что есть мысль, что есть идеальный образ какого-нибудь предмета, что есть точка или плоскость. Это можно изобразить — но этого не существует в материальном мире. Ноон тоже не существовал — у него не было тела, занимающего какое-то пространство и относящегося к определенному времени. Но он существовал, потому что осознавал себя — часть неопределенного «мы» — и себя — автономное «я». И, как ни крути, это существование оставалось невидимым для материального ока. Ни одна камера, ни один телескоп, коими был оснащен зонд, не мог разглядеть ноон, даже если бы знал, что искать. Как до сих пор не может ни один микроскоп рассмотреть бозон, скажем, или гравитон, или кварк. Проникнуть внутрь, ощущая нечто органическое, — несложная задача. Куда важней решить, стоило ли это делать, и что следует предпринимать дальше. И зачем вообще понадобился захват зонда, явно предназначенного для исследования межзвездного пространства. Если он удаляется от той тусклой звезды в паре световых лет против хода движения, то смысла в том, чтобы обосновываться в зонде, нет вообще. Но вдруг… Ноон был убежден, что нечто там, внутри подойдет ему куда лучше, чем все, виденное и освоенное до этого, куда больше даже, чем те объекты в иных галактиках, о которых сообщали другие «я/мы». И он не ошибся: зонд был оборудован многими приборами, в которых разбираться едва ли была нужда, но при этом — неким контейнером, чье содержимое однозначно определялось как условно органическое, условно разумное и безусловно пригодное для того, чтобы стать формой для ноона. И — свершилось. Он обосновался там. Попытался освоиться — но предпочел замереть. Материя была странной — условно живой, и при этом она была не до конца понятным образом связана с нечто, живым безусловно. Парадокс, однако — встретить близко к границе звездной системы очень перспективный псевдоживой объект. Ощущал ли умник и бесспорный (пусть и самоназванный) нейрокомпьютерный гений Андрюшенька Савельев изменения в нейротканевом блоке зонда, так и останется, наверное, неизвестным. Он был занят много чем: принимал и обрабатывал информацию с транснептуновых зондов, заказывал себе сеансы с роскошными дамами, в чьем резюме разработчики громогласно заявляли: доминатрикс, огонь-баба, прижмет своим каблуком так, что дух вышибет, — чесал задницу прямо сквозь трусы и запивал колой крошку от чипсов. Он замер на секунду, обдумывая, не стоит ли какую пиццу заказать, но решил сначала довершить начатое, в том числе и бутылку с колой. Вернувшись к Оортову зонду, Андрюша расплылся в сладострастной улыбке и приготовился пялиться на межзвездный космос прямо из его камер. Ноон, ощутивший такой отчетливый канал, определенно ведший к разумному существу, вместе с массивами информации перенесся прямо в голову Андрюшеньки. …радость от обретения формы не должна перекрываться обреченностью от необходимости много и трудно корректировать ее. Это — всегда неизбежность, так как разумные существа слишком легкомысленно относятся к желаемому, возможному и вероятному. Желают многого, возможное не рассматривают как необходимое, а вероятного предпочитают избегать. Но нооны, способные осваиваться в разуме, проникать в сокровенные его слои, вскрывать то, что хост утаивает от себя сам, не могут быть остановлены его ложными представлениями о себе. Нооны лишены бремен условности, не обременены эмоциями, только разумной радостью от созидания совершенной формы для себя. Итак, я/мы оказались в теле разумного существа. Поверхностное сканирование хоста показало, что он считает себя молодым, умным, привлекательным человеком. Человек, если кому-то это интересно, — это самоназвание данной категории разумных объектов. Что-то там о cogito ergo, хм-м, sapiens sapientis и еще пара трюизмов, которыми, очевидно, активно подпитывает свое тщеславие мой/наш новый хост. Что ж, и это поддается корректировке. Главное — время. Не в его, хоста, разумеется, представлении. Он, очевидно, уверен в линейности, векторности и необратимости хроноса. Мне/нам придется его разочаровать, но не сейчас. Сначала — корректировка. Или, пользуясь какими-то странными, глубоко спрятанными в глубинных слоях его разума представлениями, воспитывать. Думается, это понятие, концепт, да простит меня мой/наш союз за напыщенность, должно подойти для максимально краткой и емкой характеристики того, что именно я/мы собираемся с ним делать. Во благо хоста, разумеется. Жаль, что связаться с моим/нашим союзом оказывается не так просто. Меня/нас незаслуженно игнорируют. Впрочем, воспитывать можем не только мы/я, но и нас/меня. Разумное существо представляется нам… некоторым образом… дефектным. Я/мы пришли к этому выводу не на основании собственных самооценок хоста — они как раз полыхают самоуверенностью, для которой, если поразмышлять, не существует особых оснований. Организм относительно молод — мы/я позволим себе определить его относительный возраст где-то в ¼ его потенциального объективного материального существования, именуемого жизнью. При этом он запущен и, если будет позволено заметить, несколько изношен. Либо хост позволял себе небрежно относиться к заботе о нем. Сканирование потенциала организма позволяет предположить, что с ним не случилось/не случалось ничего непоправимого. Отчетливых деструктивных и пассивно-деградационных изменений установить не удалось, а значит, у нас неплохая перспектива. Жаль, что мои/наши союзники не порадуются моим/нашим успехам. Жаль, что мы/они не смогут даже узнать о них. Но я/мы не являюсь нооном, желающим и способным поддаваться отчаянию. Мы/я обрели смысл и цель существования, я обрел пищу — мой хост, как выясняется при более детальном изучении, заключает в себе очень вкусные, бурные и напряженные эмоции, которых мне будет достаточно на многие, многие времена, ах, как мне/нам здорово, и если повезет, мне/нам получится распространиться и вне его. Амбициозный проект, и никто из более старших и уважаемых ноонов не сможет обвинять меня в… разном, когда у меня/нас получится. Мы/я покажем им всем! Но вернемся к хосту. Глубинное изучение его волитивно-эмотивных структур озадачивает. Хост стремится к чему-то, только к чему? Не является ли это его желание причиной, по которой он не может более ответственно относиться к собственному телу? Интересная гипотеза. Как жаль, что иные нооны недоступны для консультации… Андрюша Савельев завершил все сеансы связи с зондами, закончил обработку полученной с них информации и сбросил ее в базы данных. Он был горд собой — одновременно жонглировать двадцатью восемью зондами и одиннадцатью спутниками, да еще участвовать в управлении двумя внепланетными телескопами — это не два пальца обо… мда. Он недаром считается одним из лучших нейрооператоров, а не только первым. Пусть все эти уроды в некоторых советах МКА говорят, что нагрузка на одного человека слишком велика, он-то знает лучше. Эти заявления, как категорически был уверен добрейший и объективнейший человек во всем Центре, Андрюшенька-свет-Савельев, были ничем иным, как попыткой оттяпать у него кусок заслуженной славы. А еще потому, как не менее яростно верил Андрюша, что в двух из трех советов Центра руководителями были бабы. Они, суки эти, его не любили и делали все возможное, чтобы принизить его мужское начало, сшибить самооценку и оттяпать если не всю, так львиную долю заслуженной им славы. Пусть стараются, коровы этакие, но Андрюшенька, умник и красавчик, пусть пока неоцененный и невостребованный по достоинству, покажет им! Он им всем покажет, они все еще будут ползать у его ног и просить о свидании или чем-нибудь таком, но он не позволит. Он пройдет мимо, сядет в белый кабриолет под руку с какой-нибудь шикарной мулаткой и укатит в светлое будущее. Отчего-то картинка была до такой степени хороша, что Андрюша не удержался. Он все-таки недаром считался одним из самых ловких нейрооператоров Центра, а что самым изобретательным — так точно. Он потешил себя, выведя вот эту картинку — шикарная мулатка в белом платье, больше похожем на комбинацию, с шикарными ногами в белых босоножках с огромными каблуками усаживается в шикарный белый кабриолет. У Андрюшеньки даже слюни потекли. Он возбудился, привычно сунул руку в трусы, потеребил слегка эрегированный член, свободной рукой вцепился в консоль и даже подался вперед, пытаясь предельно точно вывести картинку на экран. Она, мулатка эта, была до такой степени хороша, решил Андрюша, что ее можно запросто использовать в качестве виртуальной партнерши. Она создана для того, чтобы ее вожделеть — такому восхитительному мужчине, как Андрюша Савельев. Увлеченный, он прикусил язык, забыл об эрекции и проигнорировал давний рефлекс: есть возбуждение — нужно подрочить. Андрюша был захвачен созиданием своей идеальной подружки, с которой не стыдно побарахтаться в сладострастном уединении спальни, но и выйти, скажем, на променад на пятизвездном курорте тоже не зазорно. На ощупь он дотянулся до бутылки с колой, опрокинул ее, чертыхнулся, ибо та давно уже была пуста и только липкая от сахара. Раздраженно отшвырнул и продолжил созидать идеальную партнершу для себя, непризнанного гения. Андрюша горел вдохновением, он плавился от яркой и выразительной картинки перед глазами, алчно ощупывал крутые бедра и пышную грудь красотки, которые существовали только на экране — но в его воображении были почти реальными. Руки-то зудели, так хотелось полапать ее вживую, и Андрюша собирался это сделать, вот создаст красотку, влезет в сенсорный костюм и оторвется всласть, прямо до звездочек перед глазами он с ней развлечется. Мулаточка была хороша, признавал Андрюша, время от времени выплывавший из увлеченного созидания; он осматривал творение мозга своего, оценивал, там корректировал, там подправлял — и продолжал достраивать. Чтобы щиколотки были изящными, чтобы пальчики на ногах такими миленькими и красивенькими, и непременно ногти покрашены кроваво-красным лаком. Когда куколка засунет свои ножки в белые босоножки, это будет смотреться так эротично, что Андрюшенька заскулит от восторга. У него спина взмокла. Он царапал ногтями столешницу, нейросигнал считывался электродами неверно, потому что, помимо простых визуальных образов, на него накладывались аудиальные, более того, Андрюша, кажется, мог ощутить, как пахнет пот восхитительной мулаточки — и это он тоже хотел всунуть в ее образ, потому что даже запах ее кожи представлялся ему до такой степени отчетливо, что Андрюша чуть не обратился в банк запахов, чтобы подобрать подходящий там. Вовремя остановился — продолжил созидать образ, оставив запах на потом. Волосы — роскошная грива, атласные, упругие локоны, нагретые солнцем. Ушки — небольшие, с мочками, которые многообещающе оттягивали огромные интимно позвякивавшие серьги. Андрюша облизал губы, рассеянно отметил, что домашний робот подкатил к нему слева с только что доставленной пиццей. За питьем все-таки нужно было идти к холодильнику, а оторваться от экранов он был не в силах, до того хорошо получалось то, что на них. Эх, с ней бы в белом кабриолете да по взморью прокатиться! В качестве бонуса, чтобы поощрить себя и продолжить после совсем короткого перерыва с новыми силами, Андрюша решил изобразить сюжет секунд на тридцать хотя бы — как оно может выглядеть. Итак, жаркий полдень, улица с пальмами и кипарисами, кусты с алыми розами, издалека неторопливо катит широкая, приземистая белая машина с открытым верхом. «Кадиллак», что ли, или «Крайслер», кто их разберет. И в ней сидит Она. Призывно улыбается Андрюше, неторопливо подносит руку к голове, поправляет шарф на ней, а нет, лучше поправляет очки, а шарф стягивает, и кудри рассыпаются по плечам, атласным плечам восхитительного кофейного оттенка. Андрюша выдавил нечто нечленораздельное — «а-а-архыаа-ыммм», даже всхлипнул от восторга. — Оу, детка, детка, да-а-а, ты восхитительна, детка, я так хочу быть с тобой! — пробормотал он, шмыгнув и вытерев нос. Ноон, обожравшийся Андрюшиных эмоций до отрыжки, отметил последнюю фразу. Что она значила, ноон еще не понимал. Язык для него был пока еще набором звуков, интонем, образов, когнитивных и эмотивных сигналов, которые предположительно имели четкую структуру, но пока все, чем он мог воспользоваться для ее фиксации, — исключительно мыслеобразы хоста, яркие, но удручающе примитивные, и отдельные слова. Самым же ярким было желание, как-то связанное с этой фигурой на экранах, постепенно обретавшей все более выразительную внешность и даже характер, особенности поведения — ах, это неторопливое движение руки к волосам. Объект явно осознавал свою визуальную привлекательность. Причем даже если убрать субъективные эмоции хоста, называвшего себя «Андрюшей», «гением», «умничкой» и как-то еще невнятно и неразумно, объект был хорош. Ноон пребывал в состоянии, которое можно было обозначить как дрему. Он анализировал ощущения, все еще получаемые от хоста, изучал ключевые структуры в его личности, планировал дальнейшие действия — как же без этого. Он, не существующий физически, но вполне активный в ноосфере элемент, был способен на многое, в том числе на то, чтобы охватить собой все физическое тело субъекта — делов-то, просто вообразить, что ноон тождественен этому Андрюшеньке. Человеку. Мужчине. Последнее слово, кстати, даже стряхнуло с ноона дрему. Он встрепенулся, чтобы более пристально изучить это понятие. Итак, мужчина. Андрюша Савельев, он же хост, представлял это «мужчина» как нечто совершенно нетождественное себе. Нечто невнятное, аморфное, вроде мускулистое, но допустимы были тощие конечности, дряблая кожа и брюшко. С другой стороны, как раз последнему представлению, которое ноон смог вычленить в Андрюшиных когнитивных дебрях, сам Андрюша соответствовал. С третьей же стороны, мужчина имел право на обладание той красоткой, которую хост, очевидно, считал объектом, достойным поклонения и вожделения. С четвертой — он сознательно готовился к тому, что этот объект будет доступен ему только виртуально и только при помощи многочисленных уловок и крайне расточительных средств, которые все равно не позволят ему испытать всю полноту ощущений. С пятой… с шестой… с седьмой… с энной… ноон все более запутывался в дебрях Андрюшиных мыслей. Или того, что сходило у него за них. Своеобразный хост. Удручающий такой. Ноон впал в состояние, которое люди охарактеризовали бы как ступор. А Андрюша, пребывавший в счастливом неведении о том, что происходило в его, хм, когнитивных и личностных структурах, поглощал пиццу и запивал ее пивом, развлекал себя суррогатным сексом и проверял новые записи в интересовавших его видеожурналах. Время шло. Ноон по-прежнему изучал извилины и фьорды Андрюшиной натуры. Сам же Андрюша впадал в состояние, которое люди посторонние назвали бы унынием, если бы у них была возможность как-то ознакомиться с ним. Но желающих общаться с Андрюшенькой Савельевым, дважды доктором и раза четыре магистром, алчным до званий и патентов, обладающим своеобразным чувством юмора и представлениями о собственной значимости человеком было не так много. Коллеги предпочитали чаты и обмены электронными письмами, начальство предпочитало пользоваться результатами его труда, избегая при этом непосредственного контакта, подчиненных у Андрюши не было: он как-то горделиво заявил, что в одиночестве способен заменить целый отдел в Центре, и это с учетом того, что отделы Центра под завязку набиты головастыми людьми. Вот только нейрооператоров среди них было мало, а таких, как Андрюша — так и во всем мире по пальцам одной руки перечесть. И они все сразу же после своего выделения в отдельную касту слыли чудаками, нелюдимами и полностью отмороженными на все свои импланты существами. Так что душевные терзания и муки, которые Андрюша испытывал, не были интересны никому, включая его самого. Он-то доделывал совершенный образ знойной дамочки на белом кабриолете, причем временами бывал увлечен детальной прорисовкой мышц на ее ногах, а временами — радиаторной решетки ее кабриолета, но занимался этим больше по инерции. Та восхитительная эйфория схлынула, оставив Андрюшу наедине с собой, а это, признаться, было то еще испытание, не каждой психике подвластное. Постепенно Андрюша перестал интересоваться и зондами в Солнечной системе и за ее пределами. То есть обязанности свои он выполнял, собирал и обрабатывал информацию, фиксируемую зондами, преобразовывал ее в более понятный и легкоусвояемый простыми человеками язык, но ограничивал свои занятия положенными по законодательству и оговоренными контрактом пятью сменами в неделю длиной по восемь рабочих часов каждая с перерывами на обед и перекур. Остальное время он то сидел перед консолью, опустив голову на грудь, сгорбившись и свесив между колен руки, тяжело вздыхая и шевеля губами, словно в попытке подобрать слова поточней для описания собственного состояния, то лежал на кровати, свернувшись клубком. Была бы его воля, так он вообще прекратил бы работать. В конце концов, если его не ценят, не уважают, не признают, не обеспечивают существование, достойное незаменимого для Центра человека, то они сами себе злобные черти. И Андрюшенька Савельев еще глубже погружался в апатию. Не то чтобы это была его вина. Состояние было некоторым образом искусственно вызвано. Ноон, некое невнятное с точки зрения обычного мира создание, некий незнакомый и непривычный элементаль, посодействовал апатии. Ибо она позволяла ему беспрепятственно осваиваться в данной форме существования, избежать конфликтов и травм хоста, утвердиться и закрепиться и даже начать формирование собственной программы по развитию и совершенствованию хоста. И одним из первых пунктов этой программы было изменение внешних его качеств. Поэтому в один прекрасный день, двадцать первого октября 2*** года, если быть точней, Андрюша Савельев решительно встал с кровати, подтянул спортивные брюки, резкими движениями завязал шнурок на талии, натянул майку и пошел к выходу. Босиком, что он заметил, только пройдя по коридорам и выйдя на улицу — в административный корпус нужно было идти по улице. То есть можно было, конечно, воспользоваться переходами, но если Андрюша правильно помнил, а в памяти своей он не сомневался — оснований не было, — тот путь был длинней, и на нем возникали целых три пункта контроля безопасности, иными словами, на два пункта и четырнадцать минут больше, чем если добираться по улице. Асфальт на дорожках был сырым и холодным, ступни у Андрюши, безвылазно сидевшего в своей конуре почти девять лет — за небольшим исключением, длившимся не дольше пары часов, — были нежны, что у младенца, и решение не надевать ничего поверх майки было тоже опрометчивым решением. Ноон признался, что несколько переоценил собственную физиологическую защиту организма, и принял некоторые меры: банальным образом ускорил метаболизм и, чуть разогнав собственные способности, создал совсем тонкую, но вполне действенную инфракрасную прослойку между организмом и окружающей средой, чтобы защитить от воды и ветра. Он предположил, что более зрелые неоны из его/их союза признали эту идею вульгарной и недостойной совершенного разума, каковым он/они является, но ничего лучшего в голову не пришло. И вообще, хост уже входил в помещение. Он был глух и слеп к странным взглядам, которыми встречали его охранники и клерки — он целеустремленно шел в коридор, где размещалось самое высокое начальство. Войдя в приемную исполнительного директора Центра, Андрюша сказал: — Кристиана Модестовна у себя? Секретарь открыла рот. Не от удивления, хотя и от него тоже. А чтобы дышать не носом, ибо пах добр молодец Андрюшенька Савельев, прямо скажем, выразительно, как и положено человеку, пребывавшему два месяца в унынии и нежелании расставаться со своими печальными думами. — Она у себя, но у нее совещание, — отчаянно гундося, бестолково моргая, ответила секретарша. Она пожалела, что поблизости от нее, да и на всем этаже вообще нет тревожной кнопки. Надеяться же на то, что видеокамеры определят этого вот малахольного типа как опасного, не приходилось: Андрюша стоял на безопасном от нее расстоянии, был тощ и сутул, выглядел изможденно и, что бы она себе ни придумала, не угрожал и даже пассивно был вполне безвреден. Секретарша что-то знала, что-то слышала об этом чокнутом, в частности, что его время от времени посещали озарения, обеспечивавшие если не прорыв, то выдающееся открытие, а с ним — еще немного славы центру, и пребывала в растерянности: обратить внимание на запущенность и болезненное состояние горемыки и настоять на вызове медиков — или решить, что он выглядит таким истощенным, потому что работал без продыху над грандиозной теорией, а теперь жаждет поделиться с шефиней, а, значит, и мешать этому не след? — Так. В каком формате совещание? В режиме личной встречи или удаленно? — сурово спросил Андрюша, начинавший раздражаться от медлительности секретарши — «этой дуры с рыбьими глазенками», как он про себя ее обозначил. — Это относится к секретной информации, и я не имею права оглашать ее посторонним… Андрюша пошамкал ртом, шмыгнул и зашагал к двери в кабинет директора. Ноги у него были длинными, и эффект неожиданности сработал как надо: пока секретарша спохватилась и бросилась наперерез ему, а у нее на ногах были туфли на каблуках, следует заметить, Андрюша уже открыл дверь и входил в нее. — Немедленно выйдите! Я вызову охрану! — вопила секретарша. Андрюша отодвинул ее с пути и подошел к столу, за которым восседала имярек. Он уперся в стол руками и вперился в ее лицо взглядом. — Я требую медицинской помощи, — сказал он. Кристиана Модестовна, молодец, не позволила себе никаких эмоций. Она величественно вознеслась над креслом. — Здравствуй, Андрюша, я рада тебя видеть, — вполне дружелюбно произнесла она. — Дианочка, душечка, сделай-ка нам по кофейку. Пойдем-ка сядем в креслице, Андрюша, мальчик мой. И ты мне расскажешь, что за медицинская помощь, почему ты тянул с этим, почему отказывался от медицинских обследований, как вообще себя чувствуешь. Она взяла его под руку и потащила за собой к креслам в нише. На ее лице не дрогнул ни один мускул, хотя вонь рядом с Андрюшей была такая, что мухи на лету дохли бы. Кристиана Модестовна подумала попутно, что и руку она долго не отмоет — или, если отмоет, придется наново делать маникюр. Но Андрюшенька Савельев, засранец и мудак, был лучшим нейрооператором центра и, возможно, в мире, был создан для своей профессии и маниакально увлечен ею и безропотно впахивал в два раза больше за свою зарплату и бонусный ящик пива, забывал требовать премии и не пытался шантажировать ее грантами и особыми предложениями из других центров, поэтому на маникюр плевать, а следует выяснить, что за тараканы обосновались в его голове. — Итак, Андрюша, я думаю, мы начнем обсуждение твоей проблемы с того, что установим приятную дружескую атмосферу, — ровно говорила Кристиана Модестовна, неторопливо кладя ногу на ногу, переплетая пальцы рук и опуская их на колено. — Милый мальчик, я рада видеть тебя вживую. До этого мы так долго общались по видео, и у меня все не получалось заглянуть к тебе в гости. Ты ведь по-прежнему доволен квартиркой? Или с ней что-то не так? Дианочка в двух метрах от них набрала полную грудь воздуха, задержала дыхание и резво поднесла к ним поднос. — Ваш кофе, — выдавила она, упрямо не дыша. Кристиана Модестовна угрожающе посмотрела на нее, и взгляд ее был выразительней некуда: ожидала Дианочку расправа, очевидно. Послабже, если решить проблемы Андрюши Савельева вполне во власти Кристианы Модестовны. Или посильнее, если Андрюша захотел чего-то этакого, невыполнимого. В любом случае, пока не доживешь, не узнаешь. Дианочка сбежала, подчиняясь молчаливому приказу, Кристиана Модестовна закатила глаза, но тут же взяла себя в руки и перевела на Андрюшеньку полный сочувствия взгляд. — Итак, мальчик мой, как ты поживаешь? Андрюша сидел, сгорбившись. «Его бы отмыть, — лениво думала Кристиана Модестовна. — Побрить, постричь, приодеть, обуть. Сослать на крэш-курсы психотерапии с угрозой вычесть сто процентов зарплаты, если он их проигнорирует. Затем на курсы этикета и заставить подписать расстрельный приказ, если он не будет применять полученные там знания сто процентов времени. И вполне можно выпустить в люди. Даже без намордника». — Поживаю, — буркнул Андрюша. — Кристя… Модестовна, дело такое. Я думал. «Феноменальная решительность», — не удержалась Кристиана Модестовна. — Я… — Андрюша смог поднять голову. И она даже удержалась на его шее в относительно вертикальном положении. — Я должен сменить пол. Кристиана Модестовна подумала, что погорячилась, создавая уютную и дружественную атмосферу. Ей бы сейчас посмотреть, что за пол в той квартирке и чем он может его не устраивать. Паркет из элитных сортов древесины он захотел, что ли, звезда, мать его? — А чем тебя твой нынешний не устраивает? Андрюша смотрел на нее тусклыми глазами, но взгляд его при этом был острым и злым. — Не этот, — он глазами указал на ковер в ее кабинете. — А… И он указал глазами себе на пах. У Кристианы Модестовны отвисла челюсть. — Это… радикально, — выдавила она. Не удержалась — тоже посмотрела ему на пах. Не смогла не подумать: «От такого стручка не грех и избавиться». — Могу я узнать причины, подвигшие тебя к этому, мой мальчик? Она уселась в кресле поудобней и изобразила на лице благожелательную мину. — Причины? — хмуро спросил Андрюша. — Кроме того, что мне некомфортно в моем теле? Кроме того, что я хочу, безумно, страстно и алчно хочу обладать другим телом и жить в иной парадигме и по иным правилам? Кристя… Модестовна… Кристиана Модестовна, я не словоплет, чтобы расписать тебе, почему хочу. Я правда могу заверить. Я — хочу. Вопросы? — Ты понимаешь, что это нескорая процедура, и что существование в модифицированном теле и по измененным правилам может оказаться для тебя непростым, может, даже сложней, чем сейчас? Андрюша закатил глаза. — И что это дорогая процедура. Андрюша вздохнул. — Кристиана Модестовна, и что, вы смеете настаивать, что у меня такая фиговая медицинская страховка? — ядовито спросил он. — А если мы спросим? — Ты облегчил мне задачу и спросил у страховщиков сам? — хмуро спросила Кристиана Модестовна. — Отож. Андрюша издевательски смотрел на нее. — Так. Ну хоть здесь бебиситтингом не заниматься, — в сторону заметила она. — И чего ты приперся ко мне? — Так чего приперся. Это где-то год. Если быть максималистом. Полтора, если оптимистом. Лет пять и потом еще лет сорок, если реалистом. И тут тоже, — Андрюша покрутил пальцем рядом с виском. — Нужно будет заниматься. Я, конечно, буду работать, и все такое. Но с этими вот перерывами. — Ты уверен в своем решении? — еще раз спросила Кристиана Модестовна. Андрюша обреченно смотрел на нее. Она подумала, что нужно было бы как-то проявить участие. По плечу там потрепать, может, даже обнять и вообще. Чайку там выпить, по-женски поболтать, поддержать и, возможно, надавать советов. Но Андрюшу — или его уж можно называть Андреа, Андрианой, или что за имя этот задрот себе выберет — нужно бы сначала отмыть. Так что Кристиана Модестовна решила поддержать его небольшой проникновенной речью и передать на руки мозгоделам — пусть они с ним мудохаются. — Милый мальчик, — прочувствованно произнесла она и элегантно сложила перед грудью руки, — я с радостью поддержу тебя не только как начальник, но и как женщина. Я буду счастлива потом, когда мы закончим не только медицинские, но и административные процедуры, поболтать с тобой как девочка с девочкой. Она игриво подмигнула ему и встала. — И знай: центр поддержит тебя. Полностью и во всем. Андрюша сидел, уронив голову на грудь. После долгой паузы он тяжело вздохнул. — Ладно. Будем считать, что я растроган, — буркнул он, поднимаясь. Кристиана Модестовна протянула ему руку. Он — свою. Кристиана Модестовна крепко тряхнула ее и ослепительно улыбнулась. «Мымра», — думал милый и кроткий Андрюшенька Савельев, плетясь к медицинскому корпусу. «Мудак», — шипела Кристиана Модестовна, жадно вдыхая свежий воздух у открытого окна. … изучение хоста, ставшего моим/нашим вместилищем, осложнено многочисленными необъяснимыми при помощи обычных когнитивных аксиом и алгоритмов структурами в его интеллектуальной и эмотивно-волитивной структуре. Хост, предположительно являющийся выдающимся представителем класса углеводных организмов, которые могут поделиться со мной/нами ПИЩЕЙ — МНОГО ПИЩИ! — оказывается не самым простым объектом познания. Мы/я установили его сокровенные и страстные желания, мы/я смогли подрасти достаточно, чтобы установить контроль за управляющими структурами в его пищепроизводительной системе (с нашей/моей точки зрения — данный класс хостов отличается от ноонов в первую очередь тем, что не способен вкушать эмоции, только разбрасываться ими, quelle extravagance), и мы/я управляем хостом на сложном и тернистом пути к осуществлению мечты. До чего сложна органическая жизнь! Модификации физической оболочки сложны и ненадежны. Мы/я вынуждены переживать все это, и многократно. Увы, наш/мой хост питает нас не только благоуханными восторгами и интенсивной радостью, но и иными вкусами, в первую очередь — гнилым и неприятным унынием, которое, по сути своей, есть максимально приближенное к отсутствию эмоций состояние. Мы/я вынуждены признаться в некоторой неподготовленности в данном случае. Мы/я готовы поддерживать хоста в устойчивых состояниях, контролировать определенные эмоции, полезные как для него, так и для меня/нас; это представляется нам/мне наиболее продуктивным. К сожалению, данный хост с чрезмерно усложненной личностной структурой оказывается очень непростым объектом для контроля и управления. Но я покажу им/мне! Я/мы не неудачник! У меня/нас получится! Итак. Мы/я успокоились, дабы не подстегивать нестабильное эмоциональное состояние Андрюшеньки. Кстати, если правы сведения, собранные мной/нами при помощи условно-органических инвазивных портов связи с внешним информационным пространством, это утомительно длинное слово «Андрюшенька», несмотря на странную флексию, которую мы/я можем не без основания называть гендерно-амбивалентной, все-таки с трудом может быть применено к модифицированному, улучшенному и значительно более адаптированному к идеальному представлению о себе облику. Имеется в виду тот образ с рельефными формами в белой комбинации и с ужасными пыточными орудиями на ступнях ног. Разумеется, для аугментации молочных желез и ягодичных объемов придется воспользоваться хирургической помощью, но пыточные орудия, называемые иначе «босоножки», легко надеть и — что куда более приятно — снять. К сожалению, так просто с именем не получится. Легкость, с которой именами наделяются новорожденные существа, неприменима теперь, когда мы/я имеем дело с уже сформированным хостом, у которого вполне устойчив и выразителен характер. Интересно, что по этому поводу думает сам хост? Обращаться к нему напрямую мне/нам представляется рискованным, ибо для этого придется ослабить контроль над ним. Попытаться пошарить по его внутренним структурам, что ли? Не «мулаткой» же его обзывать, хотя формально это определение подходит — повышенная пигментация кожи, характерные черты лица и строение скелета. К сожалению, существует немало оценочных ограничений для употребления именно этой характеристики, если точны мои/наши наблюдения за инфопространством данного общества. Тогда получается, что хост вел себя не лучшим образом? О великий союз… чем больше мы/я узнаем о хосте, тем лучше понимаем, сколь велики объемы работы, которая мне/нам предстоит. Тем лучше для меня/нас. Я/мы получим уникальный и обширный опыт, которым мало кто из нас/их похвастается, они-то/мы-то предпочли примитивную органику на пустынных и каменистых планетах. Флаг им в руки, Андрюшенька прав… Андрюшенька же Савельев, пока еще проходивший подготовительные процедуры, пребывал в неизменно дурном настроении. По большому счету, никто из медперсонала не имел ничего против его угрюмого молчания: уже имели не одну возможность убедиться, что если Андрюша Савельев молчит, то он не пытается отвешивать шуточки, от которых потом не можешь отмыться, как от дегтя. Один из медработников отметил: «Мужичонка из него уже говнистый вышел, интересно, что за баба получится, такая же паскуда?» Впрочем, самому Андрюше до этого не было никакого дела. Он сидел на кровати — или лежал на ней, свернувшись калачиком и натянув одеяло на голову, отчего из-под него торчали немытые ноги — и бездумно глядел перед собой. У психологов уходило немало времени, чтобы разговорить его, но даже если он соглашался проходить тесты, отвечать на вопросы или просто беседовать, это не значило, что он был искренен или, по крайней мере, отвечал внятно и связно. Заключения психологов были неопределенными и очень осторожными, часты были указания на то, что в истории пациента не было предпосылок для этого решения, ничто не указывало на его возможность. Разве что мизогиния — но происходила ли она от тщательно подавляемого желания быть женщиной, отсутствия достойных примеров женщин в ближайшем окружении и искаженного представления о них, вбиваемого отцом, или всего лишь от общего паскудства натуры, установить с достаточной степенью надежности не получалось, а сам Андрюшенька по этому поводу молчал или огрызался. Возможно, сам не знал, ибо (и в этом психологи убедились на сто процентов) к рефлексии Андрюша был не способен в принципе. Кристиана Модестовна неожиданно проявляла активное участие в Андрюшиной жизни. То ли потому, что его решение показалось ей таким искренним, а Андрюша — по-человечески слабым и нуждающимся в поддержке, то ли потому, что зонды, вылетевшие из облака Оорта, данные высылали, а до Земли (и Центра) информация доходила с годичной задержкой, которая все увеличивалась, и она, информация эта, поступая по обычным каналам связи, не всегда доходила до Центра неискаженной. А другого нейрооператора готовить — это опять конкурс устраивать, отбирать подходящего кандидата из тысяч добровольцев, прогонять его через многие операции по вживлению нейропортов, надеяться, что все обойдется без проблем вроде аллергий, отторжений и прочей дряни, затем юстировать и обучать, обучать, обучать. Это значило время, время, время. И деньги. Так что Кристиана Модестовна приносила сладости и цветочный чай, рассказывала Андрюше о том, как ее внучка готовится выходить замуж, какие платья подготавливает для медового месяца, и осторожно расспрашивала: как у Андрюши дела, не способен ли он немножечко потрудиться и связаться с зондиком, и чуть-чуть со спутничком, и совсем немножечко поработать для знакомого докторандика, потому что он так нуждается в поддержечке и помощи. Андрюша огрызался и пытался еще глубже закопаться в матрас, отчего Кристиана Модестовна с трудом удерживалась, чтобы не стащить мерзавца за грязную пятку прямо на пол, не отвесить ему удар по еще наличествующим яйцам острым носком своей туфли и не потребовать, чтобы он заканчивал придуриваться, шел к своей консоли и начинал работать. Впрочем, диминутивы действовали на Андрюшеньку не менее эффективно, и просто чтобы избавиться от еще одной «печенюшечки» и «глоточка чая с ромашечкой», он плелся к рабочемуу месту. Кристиана Модестовна покидала его, торжествующе потирая руки, связывалась со знакомым профессором/доктором наук/своим аспирантом и ликующе сообщала им, что данные будут получены и обработаны. При этом — о странная женская натура — в ее речи очень органично звучал мат и совершенно не отмечалось диминутивов. Работа в любом случае оказывалась для Андрюши Савельева приятным развлечением — отвлечением, если быть точней. Чем сидеть или лежать, погруженным в непонятное состояние — то ли дрему, то ли уныние, лучше заниматься привычным делом. Тем более оно давно уже требовало от Андрюши, задрота с проворными пальцами, минимума сознательных действий. И давно уже, практически сразу после вживления нейропортов, Андрюша приловчился параллельно управлять несколькими каналами ввода-вывода информации — работу нужно было делать, но и помимо ее в мире было немало интересного, на что поглазеть-повожделеть — милое дело. В свое время он бился не на жизнь, а на смерть за право добавить себе еще пару портов с одним, с позволения сказать, «нейроэкспертом», который был уверен, что поступление чрезмерно большого количества нефильтрованной информации в мозг категорически, даже летально опасно. Проф. Мамалыго помалкивал: знал, старый хрен, что чувак прав и что Андрюшенька очень сильно рискует, но надеялся на дурное Андрюшино счастье, с которого не в последнюю очередь достанется и ему. Ему повезло, как выяснилось, проф. Мамалыго тоже поимел с той настойчивости, а Андрюша так и вообще обеспечил себе теплое место в анналах истории. Ну это помимо всласть услажденного тщеславия, разумеется. Теперь этой настойчивостью активно пользовался ноон: он, крути как хочешь, должен был знать, в каких условиях ему предстоит действовать, чтобы обжиться получше. Ну и чтобы хосту подсобить. А Андрюшу он усердно держал в полусонном состоянии, не желая, чтобы хост мешал ему своим особо ценным мнением. Тем более за организмом нужно бы присмотреть получше. Так что Андрюша, не приходя в себя, служил на благо науки, а ноон, не выходя из него, — на благо себе и хосту. Худо ли бедно ли, быстро ли медленно ли, но настал тот момент, когда врачи дружно сказали: все. Главный из них, несомненно довольный делом своих рук и скальпеля, спросил: — Ты имя-то себе какое брать будешь? Андреем бегать дальше как-то не комильфо. Андрианой будешь? То, что не так давно было Андрюшей Савельевым, а нынче определенно женщиной, но пока, как выясняется, безымянной, хмуро посмотрело на него и подошло к зеркалу. Оно, то есть женщина — экс-Андрюша — поправило бюст, и главный очень внимательно проследил за залихватским жестом, которым экс-Андрюша совершило это, даже губы облизал и очень выразительно поднял брови. «Хороша, чертовка», — не смог не признать он. Ей бы, красотке этой, из поношенных спортивных штанов выбраться, в маечку поярче да потесней влезть и от этих дурацких флип-флопов избавиться, и главный, уважаемый человек, Анатолий Валентинович Гильшейн, дважды побывавший женатым и оба раза переживший вполне себе скандальные разводы с непоколебимым оптимизмом, готов был задуматься о том состоянии, которое привело бы к третьему, пусть и тоже темпераментному, главное, чтобы платой за это была возможность обладать и услаждать сие безымянное пока и уже восхитительное в своей новообретенной женственности создание, бывшее не так давно Андрюшей Савельевым. С такой красоткой и поскандалить — не обуза. Он уже раздумывал, как предложить красотке исключительно из джентльменских соображений подвезти ее домой, а по пути затащить в ресторан, а после оного — и в нумера, отчего нет. Не похоти ради, а исключительно в научных целях. Совершенно. Абсолютно. Только научных. Экс-Андрюша покосился на него через плечо и снова повернулся к зеркалу, задумчиво почесал подбородок, повернул лицо вправо — влево, изучил кожу под носом. Хмыкнул и развернулся. — Андриана — фигня, — сосредоточенно хмуря брови, сказал он. — То ли веб-вхора, то ли новая модель фена. Он неторопливо подошел к креслу, уселся в него и вытянул ноги. У Андрюши Савельева они были просто тощими. У экс-Андрюши, как выяснялось — офигительно, возбуждающе длинными. — Хочу быть Аполлонией, — наконец сказал он. — Эскорт второго класса, — тут же откликнулся Анатолий Валентинович. Экс-Андрюша ухмыльнулся. — Я не спрашиваю, заметь, откуда такие познания об эскортницах, их именах и классах, — немигающе глядя на него, произнес он. — Насчет того, хватит ли у тебя денег на них, благородно не интересуюсь. Что-то подсказывает, что даже после двух порций алиментов, подарков бывшим тещам и арендной платы любовницам у главврача все еще остается денежка и на приятные мелочи. Но вот какое имечко, блин, мне пойдет? — Тебе, мой персик, пойдет любое, — промурлыкал Анатолий Валентинович. — Персик, — криво усмехнулся экс-Андрюша. — Больше на баклажан похожа ведь. — Что бы ты понимал в критериях привлекательности! — обиделся Анатолий Валентинович. Под угрожающим экс-Андрюшиным взглядом он стушевался и скорехонько поправился: — Понимала. — Ладно, — буркнул экс-Андрюша и встал. — Рахилью буду. Он пошел к двери, у нее остановился, неторопливо повел плечом и призывно посмотрел через него на Анатолия Валентиновича. — Пригласишь Рахиль на коктейль? — игриво спросил он. — Крошка моя, — заурчал Анатолий Валентинович и послал воздушный поцелуй, — и не только на коктейль, и не один раз! Экс-Андрюша, он же Рахиль, лукаво улыбнулся и погрозил ему пальцем: — Проказник! Анатолий Валентинович долго смотрел на закрытую дверь, и на его лице играла глупая улыбка. Затем она испарилась, и он спрятал лицо в руках. — Рахиль Савельева, — тихо сказал он. — Дурдом. Он бы еще Тракториной назвался. После принятой и подтвержденной заявки об изменении личных данных, как-то: пола и имени, — экс-Андрюша, а отныне Рахиль Савельева шла по знакомым коридорам к родной квартире. В ней уже произошли некоторые изменения. Тогда еще Андрюша Савельев, а если точней, решительно взявшийся за дело и крепко державший в узде его тело ноон потребовал сделать ремонт. Комендант корпуса долго ругался, затем он собачился с Андрюшей уже в компании с финансовым директором Центра, затем они втроем стояли перед Кристианой Модестовной и ждали ее веского слова. Та, выдержав драматичную паузу, произнесла, глядя попеременно то на бордового от ярости коменданта, то на бледно-зеленого от бешенства финдиректора, то на нежно-шоколадного Андрюшу, в кои-то веки с расчесанными волосами и даже, кажется, умытого, который угрюмо сверлил ее взглядом. — Мальчик мой, — выразительно подняв брови, произнесла она наконец, — ну объясни мне, старой тетке: тебе действительно хочется розовые обои и белую мебель? — Кристя… Модестовна, — поправившись, Андрюша почесал задницу и, шмыгнув, продолжил: — В чем проблема? Смета у тебя в личной почте, и у этого басурмана тоже. Стоит сущие гроши по сравнению с бунгало, которое он снял себе на последней конференции, да что там, даже счет за бар меньше, чем мой ремонт… — Клевета, Кристиана Модестовна! — заорал финдиректор. Андрюша посмотрел на него. На Кристиану Модестовну. — Тоже в личную почту кинуть? — деловито спросил он. Она потерла виски. — Не надо, — отмахнулась она. — Я в курсе. Он выжидающе смотрел на нее. Кристиана Модестовна испепелила взглядом скукожившегося финдиректора, побарабанила пальцами по столу. — И откуда ты-то это знаешь? — Слышал, — нагло оскалился Андрюша. — А потом проверил. Причем смею заметить, месье Авакумов испытывает нежную и регулярную любовь к бунгало и крепким спиртным напиткам, длящуюся не одно десятилетие. А зубы у него уже были новые. Белые, ровные. Неожиданно для задрота Андрюшеньки — еще полгода назад это были гнилые желтые пеньки. Андрюша еще раз почесал задницу и задумчиво добавил: — Нет, ну, конечно, бунгало — это вполне по-пролетарски, чего уж. И даже личное авто бронировать — это тоже хорошо и правильно для директора МКА. А вот обивку салона менять каждые два месяца и каждый раз требовать эксклюзивные ткани — это как? А, Кристиана-свет-Модестовна? Она угрожающе приподнялась за столом. — И к коврам любовь, знаете ли, примечательная. Шелковым. Он постучал пяткой по полу. Кристиана Модестовна грузно опустилась в кресло. — Все вон. Савельев, останьтесь, — приказала она. — Я тоже могу пойти. И даже забыть, о чем мы тут говорили, — пожал плечами Андрюша. — Взамен о памяти о вашем щедром утверждении сметы на ремонт. Кристиана Модестовна приложила руку ко лбу и потерла его. — Но розовые стены! — не выдержала, воскликнула она. — Я не скрываю, что мой вкус несколько вульгарен, — гордо вскинул голову Андрюша. Через три минуты, выпроводив всех, Кристиана Модестовна мрачно смотрела на закрытую дверь и думала: «Мудак». «Мымра», — торжествующе думал тогда-еще-Андрюша-Савельев. Отчего-то мысль о квартире с огромными окнами и нежно-розовыми стенами неимоверно радовала его тогда. Сейчас же Рахили Савельевой, обладательнице нового паспорта, нового имени, возможно, новой ориентации, даме несомненно привлекательной, но на редкость дурно одетой, розовые стены в квартире казались несколько, скажем так, не соответствующими новому образу. И настроению тоже. Ноон пытался убедить ту часть личности Андрюши/Рахили, которая не была полностью подавлена, что розовый — это цвет оптимизма, благодушия, радости и тепла, но если бы он еще и убедительно звучал, было бы неплохо. К сожалению, финдиректор предложил, а комендант с радостью поддержал идею, и стены были покрашены в неровный грязно-поросячий цвет. Формально — розовый. Неформально, да человеку, которому в этой психоделике жить, — нужен очень хороший бар. — Так, — уперев руки в боки и оглядевшись, сказала Рахиль. — Ну, этим мудакам мы отомстим, не проблема. Придумаем что-нибудь зверское и партизанское, и ага. Где наша не пропадала. Что они против нас, лучшего нейрооператора? И с этим убожеством мы тоже что-нибудь придумаем. Здесь мы повесим полочку, там картиночку, там сменим светильнички. Мебель покрасим. Она покружилась по комнате и плюхнулась на диван. Вытянула ноги перед собой — подняла их — пошевелила пальцами — опустила ноги на пол и раскинула руки на спинке дивана. — Я дома, я восхитительна, дом восхитителен, передо мной вся жизнь, — довольно говорила она, вслушиваясь, как звучит ее голос. Еще немного, пообещала она себе, и можно будет дать чуть больше воли Андрюше. Ноон даже пискнул от восторга, представляя, как Андрюша обрадуется: ведь сбылась его мечта — обладать роскошным телом, которое он так убедительно себе представлял. Еще немного, и оно точь-в-точь будет соответствовать тому из симуляции. И одно из первых важных дел будет завершено. Пока же можно будет заняться не самым главным, но тоже важным — приобрести платье и те пыточные орудия, по недоразумению называемые босоножками. Ноон предполагал, что эргономичность, а также ортопедическая и травматическая безопасность автоматически сведутся к нулю, когда хост нацепит на ноги те штуковины, но если это позволит ему испытать хотя бы несколько секунд эйфории — отчего нет. Это, опять же, и для ноона полезно — несколько секунд чистых, питательных эмоций! Симбиоз per se, благотворное воздействие друг на друга. Этому ли не следует радоваться? Рахиль (в ком пока еще бездействовал Андрюша Савельев, а хозяйничал безымянный, но очень энергичный ноон) заказала очень полезный, безупречно с точки зрения диетологов составленный и совершенно безвкусный ужин. Курьером был молоденький совсем парень, и у него отвисла челюсть и вспыхнули глаза, когда Рахиль открыла дверь. — Вау-у, — выдохнул он. Спохватился, правда, протянул коробку. — Заказывала-ли э-э-э… ужин? — Ну, — рассеянно отозвалась Рахиль, принюхиваясь к коробке. Она прочитала состав, энергетическую и диетическую ценность содержимого, название блюд и скривилась: сознание-то у тела было нооново, а инстинкты — Андрюшины. И эти инстинкты, в том числе аппетит, вопили: мы эту дрянь есть не будем! Рахиль покачала коробку на ладони и обратила взор на курьера. — Чего стоим? — Расписаться, — он протягивал ей сканер и стилос. Рахиль расписалась. Курьер не спешил уходить. — Что еще? Чаевые, что ли? — Рахиль раздраженно посмотрела на него. — А что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он, упираясь рукой в косяк двери. — Стою в дверном проеме перед придурком в желтой кепке, — флегматично призналась Рахиль. — Э, ты чо, — насупился курьер. — А ты чо, — огрызнулась она. — Слушай, куколка, а это чмо, которое тут раньше жило, оно тебе кем-нибудь приходится? — Чмо? — не меняясь в лице, поинтересовалась Рахиль, с интересом глядя на него. — И еще какое. Говорят, что оно умное, но такое унылое, что прям ого-го. Рахиль усмехнулась, прикидывая, следует ли донести до Андрюши данное оценочное суждение, или он был в курсе, и ему на это наплевать. Наверное, он был выше этого. Или ниже. Курьеру же она ответила: — Исходным материалом. — В смысле? — вытаращил глаза курьер. — Это был я. И больше не есть. Ибо я есть я. Понял? Курьер убрал руку и попятился. — Э-э-э, ну-у-у… наверное, да. Ну, ты это, не скучай. Он трусцой побежал по коридору, часто оглядываясь. — Эй, а как же свидание? — крикнула ему вслед Рахиль. — А как же продолжение знакомства? — закрыв дверь и идя на кухню, она бурчала себе под нос: — Это ли не сексизм, трансизм, альтеризм или как его там. Подумать только, человечество готово злословить за спиной отдельных экземпляров, но сказать им в лицо, как бы те ни заслуживали быть прирезанными правдой-маткой, — так смельчаков нет. Мы уверены, что у нас получится безусловно наслаждаться жизнью последующие семьдесят-сто лет, если простейшее, безыскусное откровение о нашем прошлом способно вызвать вот такую вот странную трусливую реакцию? Итак. Что предлагают нам орторексики? Рахиль заставила себя сжевать все то, что обнаружила в коробке. Организм, выросший и сформировавшийся на чипсах, сырных кольцах и дешевом пиве, протестовал — требовал специй побольше и углеводов в запредельных количествах, и залить все это колой. Ноон упрямо заставлял организм жевать и глотать, напоминая ему: нам следует позаботиться о хорошей коже, волосах и вообще. Это противостояние утвердило его в мысли, что выпускать Андрюшу на волю как-то рано. Сначала нужно приучить тело к правильному образу жизни. Помимо дел насущных вроде утверждения приличествующей зрелой самостоятельной женщине диеты, Рахиль вынуждена была озаботиться еще одной важной проблемой — одеждой. Сказать, что Андрюшин гардероб был скуден — значило погрешить против истины. Кроме костюма, которому, если судить по засаленным манжетам и запаху, было лет семьдесят, кроме двух когда-то белых рубашек и галстука с осьминогами, кроме двух пар грязных джинсов и четырех маек, у Андрюши Савельева одежды не было. Рахиль ногой закрыла ящик комода. — Кажется, метросексуалом его не назвать, — печально сказала она. — И что делать? Андрюшина когнитивная система ответа на этот вопрос не знала, хотя предложила несколько вариантов — от «ходить в костюме Евы, хе-хе» до «завернуться в шторку». Никакой из вариантов Рахиль не устраивал, и она решила обратиться к великому, безликому и безэмоциональному монстру: интернету — в нем-то Андрюша ориентировался, если не знал, куда обращаться, то хотя бы должен был подсказать, где спросить. Через два часа Рахиль вцепилась в волосы и несколько раз сильно дернула их. Выдохнув, тряхнув волосами, она встала, сунула руки в карманы штанов и прошлась по комнате. — Итак, — изобразив на лице сосредоточенность, произнесла она, — подведем итоги. Мы не знаем нихрена, Андрюша знает только, какие тряпки он бы видел на тех курочках, которых хотел бы чпокнуть, и это значит в лучшем случае халатик медсестры, а в худшем — исключительно пушистые помпоны на туфлях. Но этот мудак и близко не знает, где их купить. Интернет знает, какие шмотки нужно носить в этом сезоне, но не где и как их лучше всего приобретать. Где он заимел свое барахлишко, Андрюша тоже не помнит. Итого в сухом остатке мы имеем — нифига. Что делать? Рахиль сложила руки на груди — не самой большой, ее отговорили от сисек четвертого размера, которых вожделел Андрюша, всем отделением отговаривали, и небезуспешно — и оглядела комнату еще раз. Вскинула голову, хищно прищурилась, дернула ноздрями — Андрюша в какой-то видеоигре подсмотрел, когда ему было лет тринадцать, и с тех пор неизменно пребывал в уверенности, что это жутко сексуально и признак альфа-самца — и бросилась к нейроконсоли. — Так, — бормотала она. — Подключаемся, входим, осматриваемся. Что мы имеем? Нейросервер. Он-то, уж он так точно мне подсобит! Следующие три часа Рахиль скакала от нейроконсоли к обычным компьютерам, устанавливала камеры в комнате, настраивала их, стояла и вертелась на месте, обозначенном нацарапанным крестиком, а затем корректировала модель себя. Даже задрала майку и внимательно осмотрела грудь, затем одобрительно кивнула головой. Внутри у нее потеплело: словно Андрюша посмотрел на барышню, оценил и одобрил. — Мы не будем сравнивать нас с тем прототипом, сошлемся на ограничения, которые наложило на возможность воплощения наше собственное физическое тело и медицинские технологии, — важно сказала Рахиль, — но отметим, что девица хороша. А теперь мы воспользуемся девицей, чтобы получить максимум информации о направлениях шопинга. В десять часов утра в дверь замолотили кулаком. Рахиль посмотрела в ту сторону, тяжело вздохнула и пошла к ней. Открыла — испуганно попятилась. На нее грозно надвинулась Кристиана Модестовна собственной персоной. — Ты что творишь, гаденыш? — шипела она. — Ты что себе позволяешь? — А что такого? — растерянно бормотала Рахиль, пятясь назад. — Что такого?! — заорала Кристиана Модестовна. Дверь то ли от ее рявка, то ли благодаря автоматике закрылась, и случилось это, когда Кристиана Модестовна набирала воздуха в легкие, чтобы продолжить обличительную тираду. Хлопок двери прозвучал в этой паузе особенно зловеще. Рахиль не удержалась — нервно хихикнула. Кристиана Модестовна приняла это на свой счет. И она от всей души высказалась в адрес безответственных щенков, которые мнят себя гениями еще до того, как сделали хотя бы что-то полезное науке вообще и родному Центру в частности. Она долго и экспрессивно сообщала все, что думала о необязательности и самонадеянности Андрюши Савельева, его гадском характере и грязном языке, о его куцем умишке, который тот скрывал за сложными схемами и приятельством с не менее гадким мужичьем, возглавлявшим определенные кафедры, и так далее. И тому подобное. Рахиль стояла, втянув голову в плечи, смотрела на нее преданными глазами и — не от Андрюши был этот жест, а подхвачен нооном в каком-то странном видеоматериале предположительно назидательного характера — чесала правой ногой икру левой. — Ты почему до сих пор не залогинился? — выдохшись и усевшись в кресло, спросила Кристиана Модестовна. — А ты чего вообще распыхтелась? — миролюбиво спросила Рахиль, делая два робких шага вперед и присаживаясь на край дивана. — Я тебе дам «распыхтелась»! — Кристиана Модестовна даже сделала вид, что собирается встать, чтобы свернуть Андрюшину тощую шею. Рахиль только глаза закатила. — «Распыхтелась», — передразнила ее Кристиана Модестовна. — Рабочий день начинается в восемь часов ноль-ноль минут, ты должен был уже самое позднее в семь пятьдесят девять присутствовать на рабочем месте. Но тебя нет, тебя нет в девять, и в девять пятьдесят тебя тоже нет. Так мало этого, твоя шарманка качает терабайты в секунду, и эти же терабайты качает отсюда не пойми куда. Ты что, смотрел порнуху в гипер-сензитиве? Или что? Во всей этой истории Рахиль (в той части, в которой были сохранены Андрюшины параноидальные представления о собственной безопасности в сети) порадовало одно: Кристиана Модестовна, очевидно, так и не смогла добиться от инженеров, чтобы те подключились к каналам и проверили, что за фигней страдает Андрюша Савельев, что прогулял начало рабочего дня. — Я попрошу обращаться ко мне в соответствии с моим новоприобретенным административным, социальным и биологическим полом, — сухо бросила Кристиане Модестовне Рахиль и встала. — Подумать только. Мало того, что мое личное пространство так бесцеремонно нарушено склочной бабой, так еще и право выбора нарушается с завидным постоянством. — Поквохчи мне там! — ничтоже сумняшеся, огрызнулась Кристиана Модестовна. — Новоприобретенный биологический пол ей нарушают. Веди себя в соответствии с новоприобретенным социальным, никто и вякнуть не посмеет. Рахиль подошла к окну и замерла у него, сложив руки на груди. Она устремила взор вдаль и даже шмыгнула носом для пущей важности. Отвечать на такое хамство со стороны начальницы она сочла недостойным. Кристиана Модестовна только вздохнула. — Так ты на самом деле, что ли, по нейроканалам порнуху смотрел? — мрачно спросила она. — Хм! — вздернула нос Рахиль и выпятила грудь, чтобы рельеф был позаметней. — Ну ладно. Смотре-ла. — Нет! — процедила Рахиль, чуть повернув голову назад. — Тогда каким хреном ты тут занималась, что впервые за восемь с лишком лет не вышла на рабочее место?! Рахиль жалобно всхлипнула. Кристиана Модестовна глухо застонала. — Ну? — строго спросила она. — Мне надеть нечего, — плаксиво протянула Рахиль. — Девочка моя! — в экзальтированном восторге воскликнула Кристиана Модестовна. Она подошла к Рахили, положила руки ей на плечи и крепко сжала. — Девочка моя! — повторила она. Рахили отчего-то подумалось, что тетка забыла, как ее теперь зовут, а Андрюшей величать не рискует. — Вот теперь я верю, что это была не блажь и не придурь, а осознанный выбор и вменяемое решение. Эх! Отлично. Но это проблема, знаешь ли, из непреходящих. А что ты там в нейросети делала, что о службе забыла? — Так… — Рахиль замялась. — Я тут подумала… У Кристианы Модестовны отразилось на лице нечто многозначительное. Она словно хотела спросить: «Да ладно, и как, понравилось?» — но в последний момент удержалась. — …что если сделать модель меня и использовать ее для сравнения, допустим, с онлайн-моделями, примерка там, все дела, обращение к экспертам… — Покажи модель, — приказала Кристиана Модестовна. — Так… угу… отлично… коды… алгоритм… модель… графика… Значит, так. Программу ко мне на личную почту вместе с проектом заявки на патент, исполнить до конца недели. Сейчас ты немедленно кончишь страдать придурью и займешься наконец работой. В субботу отправишься с Леночкой по магазинам. — С кем? — робко спросила Рахиль. — Говнюк, — умиленно сказала Кристиана Модестовна. — С помощницей моей. Персональной, понимаешь, ассистенткой, — на застенчивое «ой» Рахили она погрозила пальцем: — То-то же. — Кристя… Модестовна, тут такое дело еще, — помявшись, смущенно сказала Рахиль. — Как бы за Леночку спасибо и все такое, а до тех пор мне в чем ходить? Кристиана Модестовна осмотрела ее. Лицо у нее живописно скривилось. Она задумчиво потеребила сережку. — Придумаю что-нибудь, — мужественно сказала она. — Марш за консоль. Она унесла себя, распространяя во все стороны флюиды самодовольства; Рахиль высморкалась и начала было надеяться, что в ней скоропостижно разовьется аллергия на них. Не сложилось: чихнуть не получилось. Пришлось работать. Около восьми вечера курьер, другой уже, значительно старше, утомленный жизнью и ею неоднократно битый, если судить по внешности, в особенности носу, уныло сказал Рахили: — Прошу расписаться в получении. Ознакомьтесь со служебной запиской под роспись. Приказ доктора Шереметьевой. У Рахили округлились глаза, когда в конверте она обнаружила семь страниц двенадцатым кеглем через полуторный интервал. Тридцать девять пунктов, нескончаемое число подпунктов. — И что, мне прямо при вас это читать? — растерянно спросила она. — Мне заплачено и за ожидание в том числе, — пожал плечами унылый курьер. — До чего тяжела бабья доля, — грустно заметила Рахиль и обиженно оттопырила губу. Кристя вообще была известна тяжестью и мудреностью слога, а когда она бралась объяснять новоиспеченной женщине, чем ей лучше всего наполнить гардероб, последней можно было только посочувствовать. Даже огромная коробка с предположительно новым гардеробом Рахиль уже не радовала. Но опыт — дело такое, служебная записка была изучена в предельно краткие сроки. Из нее выводилось, помимо прочего, что Кристиана Модестовна была крайне невысокого мнения о вкусе что бывшего Андрюши, что новой Рахили Савельевой. Она подробно объяснила, что именно должно входить в гардероб современной женщины, как именно это сочетать, с чем надевать, и — старая карга — даже намекнула, как быстро снимать. Рахиль была почти уверена, что для составления этого opus magnum была использована программка, которую Андрюша же Савельев и написал как-то, а Кристиана Модестовна влезла в соавторы, но чтобы эту программу использовали до такой степени непотребно? В этом было нечто оскорбительное, и поневоле закрадывалась мысль, уж не собирается ли Кристиана Модестовна так же вульгарно использовать и модель, созданную уже Рахилью — например, в качестве своего же виртуального шопера? Курьер был отправлен восвояси, Рахиль решительно вскрыла коробку. Сверху лежала записка: «Не смей доверять своему вкусу!», и ниже: возможные сочетания предметов одежды. Рахиль уселась на пол и вытянула первый пакет. Брюки. Еще одни. Блузка. И еще. Джемпер — мягкий и уютный. Рахиль прижала его к щеке и тяжело вздохнула. Оказывается, женщиной быть тяжело, а уж человеком-то — до чего непросто… Субботний шопинг с Леночкой оказался вполне приятным: очевидно, ее психика была закалена постоянным пребыванием рядом с Кристианой Модестовной и исполнением самых разных неформальных поручений. Ею же Леночка была подготовлена к несколько необычным представлениям о своем жизненном пути бывшего Андрюши, а ныне Рахили Савельевой. Никакие ее вопросы и желания Леночку с пути не сбивали. Даже когда после успешно проведенной кампании по обогащению гардероба, находясь в кафе и вкушая кофе с пирожными, Рахиль спросила: «А где можно купить белое платье?», — Леночка не дрогнула. Только спросила меланхолично: «Какое именно?». Рахиль сунула ей под нос планшет с представленным на нем изображением себя же (с некоторыми корректировками), но в белом платье — а по сути, это было то самое последнее творение приснопамятного Андрюши Савельева до того, как в нем обосновался залетный ноон. Леночка внимательно изучила модель, побледнела и связалась с Кристианой Модестовной. Та, узнав, что именно хочет натянуть на себя Рахиль, разбушевалась. Это вульгарно, вопила она, нефункционально и не соответствует регламенту, еще меньше — возрасту, степеням и званиям. Но Рахиль была непоколебима. Почему, вопрошала она, говнюк и задрот Андрюша Савельев мог носить одну и ту же майку пять лет кряду, пока она не становилась прозрачной от старости, и ни одна тварь ему за это не пеняла, а говнючка и задротка Рахиль Савельева не может позволить себе одну-единственную вульгарную штучку, в которой обещает ходить только в определенных Кристианой Модестовной местах? «Дома при наглухо закрытых дверях и зашторенных окнах и во внерабочее время!» — ответствовала Кристиана Модестовна. «Да без проблем», — охотно согласилась Рахиль. Кристиана Модестовна мрачно разрешила облагодетельствовать «эту заразу той комбинацией», что Леночка и совершила. Вид у нее при этом был — краше в гроб кладут. — Ты точно уверена, что будешь носить эту фиготень? — держа платье четырьмя пальцами и на вытянутых руках, брезгливо морщась, спрашивала она. — Один раз точно. Будем считать это аналогом белых штанов, — подмигнула ей Рахиль. Леночка только покачала головой. И свершилось. В полном соответствии с обещанием, данным Кристиане Модестовне, Рахиль заперла дверь, зашторила окна, отрегулировала освещение, сделав его мягким и приглушенным, и с замирающим сердцем надела белое платье. Все-таки груди ей не хватало, ягодиц тоже, чтобы сравниться с той красоткой, но, повертевшись у зеркала, Рахиль признала: а она ничего, даже хорошенькая. Она покачала бедрами, приняла призывную позу и послала своему отражению воздушный поцелуй. Но дело было даже не в том, насколько хороша в белом микроминиплатье Рахиль Савельева. Дело в том, что все это было антуражем для судьбоносного события — вступления ноона в контакт с разумом хоста, иными словами — с Андрюшей Савельевым, человеком предсказуемым ровно настолько, насколько и непредсказуемым. Для облегчения контакта с Андрюшей — тем, что от него осталось, разумеется — ноон активировал модель Рахили Савельевой. Чтобы, значит, Андрюша в теле, а он, родимый, на экране компьютера — и общались всласть. Итак, Рахиль компьютерная беспокойно следила за Рахилью объективно-реальной. Последняя же сначала сидела, обмякнув, затем затрясла головой, повела плечами и подняла голову. — Что за фигня, — пробормотала она голосом чуть более высоким, чем Андрюша, но его сварливые интонации были отчетливы. — Что за фигня?! — повторил он куда громче, и, кажется, истеричней. И еще раз, со слезами в голосе: — Ну что-о-о за фигня же, что за фигня, что за… Он встал, но, горемыка, ожидал, очевидно, что будет либо босым, либо в затрапезных шлепанцах, протертых до дыр. И уж никак не ожидал Андрюша, что его ноги будут обуты в босоножки на одиннадцатисантиметровом каблуке. Он оступился, грохнулся на пол, испуганно посмотрел на ногу, на которой явно не ожидал увидеть вот это — ВОТ ЭТО, — встал на четвереньки и попятился. — Что за фигня… — плаксиво говорил он, оглядываясь. — Тут кто вообще, есть кто? Рахиль компьютерная сочла необходимым спрятаться, дабы не ввергать хоста в еще большее смятение чувств. Она следила за Андрюшей, дергано поворачивавшим голову направо-налево, заглядывавшим за диван, и помалкивала. Как-то не так представлял ноон знакомство разных форм разума. Ожидал, что хост обрадуется симбиозу, будет счастлив, что его страстное желание осуществилось, ну там еще историйки о далеких звездах послушать готов был бы. А тот вертелся на полу, как внезапно ослепшая шавка, и скулил — примерно как шавка и скулил. Андрюша наконец худо-бедно успокоился, сел на полу, привалился спиной к дивану, подтянул ноги к подбородку, вдохнул-выдохнул несколько раз и сказал: — Так. Или у меня глюки, или… у меня глюки. Эй, какая тварина перекрасила стены?! Ноон решил, что дальше оттягивать знакомство смысла нет, и появился на экране. — Мы предпочли бы, чтобы по отношению к нашим действиям применялись менее деррогативно коннотированные определения. Андрюша оторопел. У него отвисла челюсть, он пытался произнести что-то, а получалось у него неопределенное «ы-ы-ы», и, кажется, он решил все-таки сбежать. — Точно глюки. Все, крыша поехала, — перемещаясь на четвереньках к двери, бормотал он. Ноон в отчаянии переместился в Андрюшу — а что делать, сбежит ведь. И что тогда? Рахилино тело замерло на полушаге, ноон направил его к дивану и заставил сесть на него. Рахиль на экране компьютера завизжала: — Да что за скотство такое творится, что за свинство? Что за фигня-а-а-а… — Доброй ночи, — вежливо сказала Рахиль. — Ты кто? — глупо спросил Андрюша. Ноон счел возможным снабдить его кое-какими знаниями о себе. Андрюша осклабился: — Надо же, лох педальный. Выперли тебя, значит, из твоей шоблы, потому что облажался, да? Ну-ну, и со мной тоже облажался… Рот изображения на экране закрылся так резко, что у него даже зубы клацнули. Рахиль, сидевшая на диване, нахмурилась и назидательно сказала: — Это крайне искаженное представление о причинах нашего расставания с ноомой. Мы приняли это решение добровольно и действуя в лучших интересах наших братьев/сестер. Изображение на экране закатило глаза и фыркнуло. Ноон вынужден был признаться, что даже в отсутствие возможности высказать все, что он хочет, Андрюша мог вполне красочно выразить свое отношение к ситуации. Забавное все-таки существо человек. Рахиль вздохнула, переплела пальцы и продолжила: — Мы признаем за собой некоторое самоуправство. Но мы признаем также, что считаем данное тело и своим в такой же мере, как и ты. Поэтому мы предлагаем компромисс. Ты возвращаешься в него и пытаешься ужиться с нами. Мы позволяем тебе вернуться в него и прилагаем все усилия, чтобы гармонизировать наши отношения. Изображение на экране согласно затрясло головой. Рахиль закрыла глаза. Рахиль открыла глаза. — Фигасе, — сказала она. Ноон, неплохо изучивший Андрюшину натуру, попытался подобрать этому более удобоваримые слова: «Я изумлен и восхищен, но также испытываю чувство, похожее на благоговение и даже страх, переживая это странное ощущение: только что я был заключен в процессоре нейрокомпьютера, а теперь я нахожусь в собственном теле, которое, тем не менее, ощущаю как несколько отчужденное». Рахиль закатила глаза. — Гы, — мрачно произнесла она. Ноон попытался перевести: хост выражает таким образом скепсис, но эта эмоция не сопровождается сколько-нибудь внятными вербальными концептами. — М-гм, — подтвердила Рахиль. — Фигня полная. Он сбросил с ног босоножки, встал, заглянул себе в декольте, вытянул шею и изучил подол юбки — и чуть выше, — подошел поближе к экрану, на котором его же изображение, насупившись, смотрело в сторону. Глядеть прямо на Рахиль ему было несколько неловко. «Эк ему припекает», — злорадно думал Андрюша, и ноон, на свою беду, это очень хорошо ощущал. Передавать это более нормативными лексическими единицами он не рисковал, ибо ничего хорошего из этого не получилось бы. — Так ты кто? — спросил Андрюша. — Мы — ноон, — гордо сказало изображение на экране. — Мы — элементаль разума. Часть ноомы и ее же полноценное проявление. — Если ты элементаль разума, чего же ты такое дурное? — буркнул Андрюша. — Ну скажи мне, ты, хренон, как тебе вообще пришло в голову вот это все делать? Ноон напомнил ему, как Андрюша сидел в кресле перед этим вот компьютером, как увлеченно творил, как восхищался своим творением. — Угу, — сморщилась Рахиль. — Только желание было не стать, а обладать. Разницу чувствуешь? — Ой, — вырвалось у ноона. Рахиль всхлипнула. — Вот именно, «ой», — шмыгнула она носом. — И еще какое. Ноон вернулся в ее тело, попытался утешить. Андрюша вытер нос рукой и дернул плечом. «Да ну тебя», — огрызнулся он и пошлепал на кухню. Через пятнадцать минут Рахиль полулежала на диване, держа в руке бутылку с пивом, и изучала, что она творила в свое отсутствие. Ноон послушно транслировал. — Фигасе, — говорила Рахиль, когда ноон вспоминал, как торговался с Кристианой Модестовной. — Я называл Кристю Модестовну Кристей прямо в глаза, и она меня не убила, — она расплывалась в счастливой улыбке и требовала еще раз напомнить, и еще раз. И физиономию Кристи Модестовны тоже крупным планом показать. — Мне сделали ремонт за счет Центра, и никто не поперхнулся, — Рахиль смотрела по сторонам и признавала, что грязно-поросячий цвет стен, который ей навязали вместо вожделенного розового, не так уж плох, особенно в сочетании с голограммами, которые ноон же любовно отбирал и развешивал. — Мне апгрейдили нейроимпланты без тысячи служебных записок, — и Рахиль в тридцатый раз проверяла, насколько хороши новые импланты. Она блаженно вздыхала, когда на экране с умопомрачительной скоростью менялись самые разные картинки, и все — из ее воображения. Она счастливо вздыхала и повторяла снова и снова: — Так жизнь, оказывается, задалась. …я/мы вынуждены признаться, что мои/наши выводы были несколько скоропалительны. Страстное желание хоста было неверно истолковано мной/нами, что привело к несколько нежелательным для хоста результатам. Он многократно подчеркнул, что был удовлетворен своим былым телом и связанными с им социальными, этическими и даже эстетическими привилегиями. Хотя что он понимал под последним, я/мы так и не поняли. Носить один и тот же предмет одежды, пока он не расползется от старости прямо на теле? Манкировать банальными правилами гигиены и позволять себе пребывать в уверенности, что последствия данного манкирования — это знак отличия в глазах общества и своих? Или нечто иное, непостижимое пока, так как я/мы недостаточно глубоко погрузились в данную цивилизацию. Несмотря на примитивность данной цивилизации по сравнению с ноомой, к которой я/мы относились до недавнего времени, невозможно не признать — и это исходя из собственного печального опыта, — что средства коммуникации в ней раздражающе неоднозначны и аморфны. Представляется закономерной гипотеза о том, что не столько коммуникативная система аморфна, сколько ее субъекты, в частности, Рахиль/мы/я обращается с ней чрезмерно фривольно, что может приводить к сомнительным результатам, становиться причиной неудач, как, например, хм, воплощение объекта вожделения. Версия хоста о том, что я/мы — дурак, не выдерживает критики, потому что сам дурак. В любом случае, даже с учетом несколько неожиданных и не очень желанных для хоста результатов, следует признать, что его настроение оказалось вполне оптимистичным. Как сказала сама Рахиль: «Не один ли фиг». Я/мы считаем, что хост демонстрирует очень высокие адаптивные свойства. Он оказывается куда более оптимистичным, чем следовало бы ожидать. С другой стороны, это может быть бравадой, покрывающей невозможность изменить статус-кво. Нам/мне показались убедительными в плане подтверждения именно этой версии мысли хоста, которые он тщательно прячет от меня/нас: а не пойти ли к Кристе Модестовне и не сказать ли, что это была ошибка, а не обратиться ли тайком в какую-нибудь клинику в офшоре, чтобы там без лишних вопросов и мозголюбства вынули пришитое и пришили отрезанное. Как именно хост представляет себе таковое, я/мы предпочитаем не знать, но намерены следить за его поползновениями в этой области. А то недосмотришь, а он и вправду отправится в какую-нибудь прелюбопытную клинику, и результаты могут быть очень своеобразные. Впрочем, мы/я отмечаем и категорическое намерение хоста жить, пока живется. Он ведет себя практически так же, как обычно, в его, разумеется, представлении. Конкретно: как и Андрюша, Рахиль предпочитает сидеть дома и сутки напролет — подчеркиваем, сутки! — проводить в нейросети. При этом Рахиль ссылается на необходимость, цитируем, работать работу, которую за нее не сделает никто, потому что Центру волю дай, они наймут идиотов, и новый финдиректор — тому подтверждение. Как необходимость выполнять должностные функции связана с просмотром порно, Рахиль прямо отвечать отказывается, но уверяет, что ей, влипшей в сложную жизненную ситуацию, необходимо отвлечься. Мое/наше предложение воспользоваться давно опробованными рекреационными мероприятиями отвергается ею как недостойное ее, гения и умнички, красавицы и вообще. Позволим себе воспользоваться ее же лексиконом: самовлюбленная корова. Смех Рахили, звучащий в ответ на нашу попытку метафорически представить ее поведение, — словно оплеуха. Мне/нам не совсем ясно, способна ли она воспринимать мои/наши размышления и реагировать на них, или причина этому — нечто другое? В моей/нашей памяти не зафиксировано случаев полного слияния ноона и хоста. Или мы слишком юны, и от нас скрыли неправомерно много? Но кажется, мы нащупали тактику, которая позволит нам изменить поведение Рахили, а именно — ее стремление к затворничеству… «На кой-мне хрен тягаться по улицам? Что есть там, чего нет в моей халупе?» «Иными словами, трусишь». «Эй ты там, хреноон! Я тебе дам! Трусишь! Да что ты понимаешь!» «Вот мы и говорим. Трусишь. Дрейфишь. Ссышь». «Ты там придержи язык, хреноон хренов! Я те покажу „трусишь“!» Со стороны это выглядело забавно. Рахиль Савельева, красотулечка, знойная цыпочка, почти персик, только цветом ближе к кофе с молоком, восхитительное создание, взявшее в привычку дефилировать по покоям — стены всё того же грязно-поросячьего цвета — в нижнем белье, мечется по комнатам, что-то бормочет себе под нос, время от времени вскрикивает и грозит кому-то кулаком. Сию чрезмерно фривольную манеру одеваться не удавалось скорректировать в сторону более приличного, как ноон ни старался, ибо Рахиль отмахивалась от замечания ноона о некоторой неприемлемости такого дресс-кода: мое тело в моей халупе скрывать не буду! Причем ладно бы она придерживалась такой манеры поведения, потому что это как-то проистекало из ее эстетических воззрений: гордости за роскошные телеса, доставшиеся ей на халяву и без очевидных усилий со стороны Андрюши. Так нет, причина была проста: упрямство. Ну и чтобы делать все подряд назло голосу в голове, от которого избавиться не получалось в принципе. Итак, Рахиль потрясает кулаком, шевелит губами, шипит: «Я тебе покажу», — и даже пинает ногой мебель, что неизменно ведет к тому, что она скачет по комнате, держась за ушибленное место, и клянет все того же хреноона. На одном из экранов появилось лицо прототипа Рахили — его ноон время от времени использовал, чтобы облечь дискуссию с хостом в более четкую форму. — Мы же никоим образом не оцениваем данное поведение, — снисходительно говорило изображение на экране. — Мы даже понимаем и сочувствуем. Фобии, милочка, это такая жуткая вещь. Они иррациональны, и именно это делает их самым коварным врагом. — У меня нет фобий! — заорала Рахиль, развернувшись к компьютеру. — Никаких фобий! Совершенно! — Разумеется, — скорбно согласился аватар. — Именно по причине отсутствия фобий ты до тридцати девяти лет дожила, не вкусив прелестей интимных отношений с иной персоной. — Я тебе сейчас устрою, ты, хрень нооновая! — Рахиль подскочила к консоли и ухватилась обеими руками за экран. — Я тебя сейчас нахрен в мусорку выброшу! — И нейросервер в том числе? — смиренно полюбопытствовал аватар. Рахиль плюнула на пол и повернулась спиной к экрану. — Вот возьму и запишусь на прием к психоаналитику, чтобы меня от шизофрении вылечил, — угрюмо сказала она. — Даже если вынести за скобки несколько дилетантское представление о компетентности психоаналитиков и собственном состоянии, позволим себе отметить, что для начала тебе придется найти специалиста и признаться ему, что ты слышишь голоса в своей голове. Можем предположить, что у тебя кишка окажется тонка это сделать. Знаешь, почему? Потому что ты струсишь. Рахиль пнула стену, взвыла, ухватилась на пальцы ноги и на здоровой поскакала на кухню. Вернулась прихрамывая и с бутылкой пива. — Нифига подобного, — решительно сказала она и простерла руку с бутылкой в направлении экрана. — Не струшу. Аватар сцепил перед собой руки. — И Кристе Модестовне скажешь, что к психоаналитику ходишь не для того, чтобы тебе сжиться с новой гендерной ролью, а потому что у тебя голоса в голове? Рахиль заморгала и попятилась. — Нафиг. Чур меня, — буркнула она. — А если психоаналитик решит, что твой случай — это не его компетенция, а клиническая, так сказать, девиация? Интересно, в клиниках строгого режима стены тоже розовенькие? — Слышь, ты, порождение неизвестной ноомы, — зашипела Рахиль, — ты само-то не слишком ли боишься, что я пойду к мозгоклюву? Ссышь, что меня от тебя избавить могут? — Мы нисколько не боимся, — аватар задрал подбородок. — Мы будем рады, если ты пойдешь, подчеркиваю: пойдешь — к профильному специалисту. А не ограничишься удаленным сеансом порчи настроения ни в чем не повинному человеку. Рахиль с самодовольным видом уселась в кресло и положила ногу на ногу. — Сам дурак, — сказала она, ухмыляясь. — Несомненно. Трудно поспорить, что он слишком снисходительно оценил твой коэффициент интеллектуального развития, за что и поплатился. О, как ты жестока, Рахиль! Так, вернемся к теме нашего предыдущего спора. Или мы считаем возможным завершить его и признаем нашу победу? Ты продолжаешь безвылазно сидеть в своей квартире, потому что трусишь покинуть ее и отправиться в большой мир. Я предполагаю, что простая прогулка по кампусу для тебя невозможна в принципе, не то что совершенно отчаянное предприятие, вылазка в торговый центр, например. — Да что я там забыл, — отмахнулась Рахиль. — Забыла, — поправил ее аватар. — Что подтверждает верность наших наблюдений. Сдрейфила. Рахиль осушила бутылку и решительно встала. — Нет, — зло сказала она. — Вот сейчас возьму и пойду в торговый центр. — Лучше вызвать такси. — Да плевать! — Не плевать, а девять километров восемьсот тридцать пять метров. — Ладно, вызывай. Аватар вздохнул. — Что, и для этого кишка тонка? Рахиль сжала кулаки и, угрожающе выпятив челюсть, зашагала к экрану. Ноон воспользовался близостью, чтобы переместиться с экрана в ее тело. — Сгинь, — тряхнув головой, сказала Рахиль. «Еще чего», — огрызнулся ноон. И пропустить самое интересное? Три часа — именно столько понадобилось Рахили Савельевой, чтобы подготовиться к неизбежному. Точнее, чтобы убедиться, что это все-таки неизбежно и отвертеться не получится. Попытки сослаться на отсутствие приличной одежды, прыщ на носу, целлюлит, фиговый педикюр и заусеницы расценивались нооном однозначно: струсила… И Рахиль натягивала на себя блузку, влезала в джинсы, вызывала такси и ждала его на крыльце здания, судорожно сжимая в руках рюкзак. — Ой, нафига мне это счастье, — тихо бормотала Рахиль. — Лучше застрелиться, или сначала яду выпить, а потом повеситься, а потом застрелиться… Чего пялишься, придурок! — рявкнула она на прохожего. — Ни разу живой бабы не видел? «Мы не можем не восхищаться твоей тактичностью и совершенным знанием этикета, а также удивительно миролюбивым отношением к случайным прохожим», — заметил ноон. «Сам дурак, — огрызнулась Рахиль. — И вообще, такси все нет, оно не прибудет, я пошел домой». «А вот и экипаж!» — сладенько пропел ноон. — Вот сука, — обреченно вздохнула Рахиль. Она влезла в машину, плюхнулась на сиденье и застыла, зажмурив глаза. — Чего стоим? Поехали! — наконец сообразив, что машина не движется, приказала она. — Добрый день. Просьба пристегнуть ремень, — вежливо произнес водитель. Рахиль открыла глаза и внимательно осмотрела его. — Однако ты зануда. Ну, пристегнулся… э-э, лась. Теперь едем? — Куда? — В торговый центр. Водитель заухмылялся. — И в какой же? — А я знаю? Водитель заухмылялся еще энергичней. — Слушай, шеф. Такое дело. Я надысь четыре статьи и пятую монографию рецензентам сдал… э-э-э, ла. Вот скажи мне, как пацан пацану, откуда я знаю, какие в этой дырище есть торговые центры? Где у меня на эту фигню время-то? — Понял, — радостно сказал водитель. — Едем в лучший торговый центр в нашей дыре. Рахиль откашлялась. — Лучше в ближайший. Наверное, — пробормотала она. Стоя перед колоссальным зданием, Рахиль как никогда чувствовала свою ничтожность. Впервые в жизни, стоило признать. Что у Андрюши-света Савельева, что у нее самой, защищенной от жестокого мира нейроинтерфейсом, никогда не возникало сомнения в собственной значимости. А тут оно как-то испарилось после пятого толчка — народу было очень много, и он спешил, не обращая внимания на препятствия в виде ошалевшей от толп людских женщины. «Эй, залетный, — из последних слов изображая уверенность, окликнула ноона Рахиль, — такси мы вызвали, до центра прокатились, можно и обратно возвращаться». Ноон изобразил вздох разочарования. «Иными словами, ты предпочитаешь проиграть ничтожному неопределяемому физически созданию в виде нас/меня, лишь бы не проверять в более жестких условиях, на что способна. Ну что ж, мы примем и это твое решение». «Да ладно, чего разнылось. Иду я. Только за каким рожном я туда иду? Все же вроде есть, спасибо Леночке и той образине, которая тогда заправляла моим телом». «Как подсказывает нам выдержка из определенного поджанра публицистической прозы, „глянца“, что бы это ни значило, неплохой проверкой может оказаться кофе с подружками». «И где я тебе подружек найду?» «Вычитаем из уравнения подружек, оставляем кофе. Предлагаем прогуляться до какого-нибудь питейного заведения и вкусить сей напиток там. Главное — в общественном месте». Рахиль толкнули очередной раз, она громко и красочно высказала свое негодование и, ведомая адреналином, пошла к инфокиоску. — Где тут кофе пьют? — спросила она. «И мы снова повторим бесконечные восторги по поводу твоих фантастических социальных навыков и великолепного словарного запаса». «Или помогай, или не мешай, — огрызнулась Рахиль. — Кстати, подействовало. Третий этаж, павильон 78С. Что это за шарага?» «Не имеем ни малейшего понятия», — откликнулся ноон. Самым интересным было, что Рахиль ощутила некую неуверенность, волнами исходившую от него. Словно ноон не был удовлетворен предложенным выбором и пытался определить, почему. И если бы ее попросили, она бы перевела эту эмоцию в слова примерно следующим образом: кажется, нас надули. Стоя у входа, Рахиль не могла не согласиться с таким определением: потолок в заведении был слишком высоким, скатерти — слишком белыми и накрахмаленными, а чашечки у клиентов — крошечными, и сами клиенты — Кристиане Модестовне под стать. А Рахиль предпочла бы пить кофе с Леночкой в самом затрапезном кафе. «Классно подгадили», — оптимистично подумала Рахиль и уселась за ближайший стол, благо пустых хватало. Задора, правда, хватило только того момента, когда ей вручили меню. — Нифига себе! — возмущенно воскликнула она. — Это что за эльфы тут кофе жарят, что он как хороший единорог стоит? Рахиль читала меню и комментировала, не стесняясь в выражениях; ноон трагично молчал, гнетомый отчаянным подозрением, что он опять что-то не то сделал, на что-то не то хоста подбил. Бариста встревоженно шептался с официантом. Через три минуты к Рахили подошли двое людей суровой наружности и вежливо и непреклонно попросили ее покинуть заведение для приличных людей. Рахиль уперлась, заявила, что если она, дважды доктор и многажды магистр наук, автор монографий и статей, обладатель открытий и патентов, верная слуга науки, не может считаться приличным человеком, то кто тогда может? Люди суровой наружности настаивали, Рахиль негодовала еще громче, и дело кончилось тем, что ее вынесли вон из кафе. — Я буду жаловаться! — неизвестно в чей адрес выкрикнула она. — Какое непростительное хамство! Снобы! Чистоплюи! Нувориши! На нее пялились. Она — наслаждалась этим. — И вообще, — наконец произнесла она, — они до такой степени ратуют за чистоту рядов своих посетителей, что порядочным людям не захочется о них пачкаться. Затем, правда, когда вдохновение испарилось, Рахиль спряталась за здоровенным фикусом и икнула. — Я в туалет хочу, — прошипела она. — Сильно хочу. «Мадам обделалась?» — вежливо осведомился ноон. «Малым испугом», — огрызнулась Рахиль. «Смолкаю в уважении к столь выразительным тайнам твоего тела». «Эй, вездесущая тварь, куда идти?» — нервно окликнула его Рахиль. Он — молчал. Она — чертыхнулась. Растерянно оглянулась. И издала звук, подозрительно напоминавший всхлип. Умышленно ли, ненамеренно, да только упрямство ноона хорошую шутку с Рахилью сыграло. А еще и тело своей толики требовало, подстегивало действовать, чтобы чего конфузного не случилось — и это могло оказаться куда хуже, чем до этого в пафосном кафе. Рахиль сосредоточилась, огляделась, примерилась — и нашла заветные знаки, указывавшие на вожделенное место. Она и зашагала уверенно, стремительно, целеустремленно. Вошла в помещение и ругнулась на мужчину, смотревшего на нее несколько, хм, удивленно. «Это мужской туалет», — засвистел у нее в затылке ноон. «И что?» «ТЕБЕ НЕ СЮДА!» — Ой, — радостно сказала Рахиль и ослепительно улыбнулась. — Промазала. Она выбежала из мужского туалета и ворвалась в женский. Что-то около двадцати минут спустя Рахиль спускалась на эскалаторе, глядя по сторонам с крайне самодовольным выражением на лице. «Слышь, голос в башке, — окликнула она ноона, — кончай хранить молчание, откликайся и вступай в общение». «Мы боимся предполагать, что именно вызвало у тебя такой ошеломительный приступ самодовольства», — пробурчал ноон. «Да все подряд. Погода сегодня хорошая, например». «Это, несомненно, крайне значительная причина для твоего хорошего настроения». «Или, например, тут классные пирожные делают. Не поверишь, со школы не ел». «Не ела, — педантично поправил ее ноон. — Нам очень неловко напоминать тебе, но не следует забывать, как именно тебе следует думать о себе, потому что это может оказаться существенным, потому что как ты привыкнешь обращаться к себе в мыслях, так ты будешь манифестировать это вслух». «Бла-бла-бла. Слышь, вот как подруга подруге, скажи как на духу, чего тебя из твоей ноомы выперли?» После длительного молчания и вихря эмоций Рахиль тихо засмеялась. «Кажется, я их понимаю, — весело подумала она, когда наконец смогла подобрать определение некоторым из них: смущение, уныние, обреченность, жаркий, всепоглощающий стыд в том числе. — Частица чистого разума, в принципе не способная вести себя разумно. Ох, повезло же мне. Я хоть одна у тебя жертва?» Кажется, ноон с трудом сдерживался, чтобы не расплакаться. Рахиль это развеселило еще больше. «А годочков тебе сколько, горемыка?» После долгих отговорок и отнекиваний ноон признался, что когда он заселился в Андрюшу Савельева, в человеческих годах ему было бы что-то около тринадцати лет. «Но мы взрослеем не линейно! — негодующе и слишком уж возмущенно воскликнул он. — Так что сейчас я уже вполне совершеннолетний». «Угу, а совершеннолетие наступает у вас в четырнадцать», — подумала Рахиль, идя к остановке такси. Ноон оправдывался, негодовал, возмущался, доказывал, что теперь он совсем взрослый и опытный, надежный и рассудительный. Рахиль же думала о многом, в том числе и своем, женском. «Знаешь, что самое смешное? — подумала она, дойдя до родной квартирки и усевшись в любимое кресло. — Я сегодня еще одну вещь сделала, которую последний раз только в школе практиковала. Хех, практиковал, и в данном конкретном случае именно так, мелкий. Я побывала в женском туалете». Ответом ей было недоумение ноона: и что? «Кроме того, что это общественный женский туалет, и я оказалась там впервые в своей жизни? Даже в школе я подглядывал, а не использовал его по назначению. Ну или разные там следилки навешивал. Эх, юность-юность». «И что?!» «И я, заметь, ничего такого не пережил. Пережила, — поправилась Рахиль — самостоятельно и, кажется, вполне искренне. — Унитазы те же, раковины тоже, зеркала, опять же. Бабы — ну, бабы, как и я. Инструментарий у меня, правда, малость другой, обретенный, а не врожденный, ну и пофигу, с кем не бывает. Так. Так. Вроде мы вжились в роль, твои тесты пройдены и неплохо, еще одна неизведанная территория освоена, поэтому я требую устроить небольшое празднество. Ну-ка, подсуетись-ка. Я пока проверю, что там в Оортовом облаке, и с NW332, и с той дурой, которая летает вокруг Энцелада, а ты закажи пиццу и пивка». Ноон негодовал, возмущался, требовал соблюдения здорового образа жизни, приличного поведения и прочего, прочего. Рахиль же отмахивалась, заявляла, что она, зрелая и уважаемая женщина, всяких сопляков слушать не намерена, здоровый образ жизни попрактикует, когда перестанет получать от жизни удовольствие иными способами, и вообще, она заслужила — после всех стрессов, связанных с изменениями в личной жизни, после открытий и достижений в профессиональной деятельности, и прочая, прочая. И ноон смирился, поняв, что если это не сделает он, сделает сама Рахиль. Так что лучше бы ноону проявить заботу о хосте, подобрав пиццу поздоровее, а пиво — покачественнее. А белое платье было хорошо, решила Рахиль. И она в нем хороша. О-очень хороша. Ослепительно. Восхитительно. «Сиськи, чисто визуально, нужны бы побольше», — несколько недель спустя достав его, приложив к себе и посмотрев на себя в зеркало, решила она. «Это не лучшим образом отразится на спине», — уныло заметил ноон. «Только это меня и удерживает». «НЕ СМЕЙ НАДЕВАТЬ ЕГО! ОНО НЕ ДЛЯ УТРЕННИХ ЧАСОВ!!!» «А что такого?» — удивилась Рахиль. «Кристя не разрешала!» — ноон попытался применить самый убойный аргумент. Звучал он на редкость плаксиво. «Я честно отпахала три с половиной смены, обеспечила ее аспирантов материалом на пятнадцать статей, а ее — тремя патентами. Пусть она сосет леденцы. В мое нерабочее время я могу носить что хочу и где хочу». Сама стычка со своим голосом поднимала Рахили настроение до запредельных высот. Возможность потоптаться по мозолям Кристианы Модестовны — возносила его до околоземной орбиты. Рахиль шла в направлении кафетерия Центра, игриво покачивая бедрами и из-под томно прикрытых век изучая, как на ее походку реагируют случайные подопытные экземпляры. Они реагировали, еще как! «До чего жить хорошо!» — счастливо щурилась Рахиль. Ноон обреченно молчал. — Молодой человек, вы не против, если я присоединюсь к вам за чашечкой утреннего кофе? — промурлыкала Рахиль. Молодой человек откашлялся, затряс головой, попытался было встать, едва не сел мимо стула, спохватился, что пялится на декольте слишком пристально, и отвел глаза. — Вы здесь новенький? — поинтересовалась Рахиль. — Да… да, — молодой человек выпрямился и отвел глаза. — Я тут… недавно. Вот. — Замечательно! А каким ветром вас занесло в наш Центр? — Я… намерен защищаться… — Надеюсь, не от меня? —…под руководством Кристианы Модестовны Шереметьевой. Рахиль расплылась в улыбке. Велик мир, да тесен. Много людей в Центре, да сводит их судьбинушка за одним столом в кафетерии. Помнится, просила Кристя Модестовна подсобить племянничку. И не он ли сидит за одним столом с красной девицей в белом платье? Ах, до чего хороша идея-то! До чего плодотворна! И Кристе по носу щелкнуть с размаху, а если Рахили отсыплется простого женского счастья хотя бы на пару свиданий — так и вообще хорошо. Андрюше-то Савельеву и такого не светило.