безнадёжные

Тени скользят по стенам бесшумными линиями; Елена путается в них, проживая (существуя) свою вечность в тотальной неважности и ненужности. Рядом вечно ревущая и закуренная Салли, где-то неподалёку гниющие не проснувшиеся после смерти трупы; запах гнили и разложения сгущается над Кортезом. Елене иногда хочется плакать, растирать бессмысленные слёзы по щекам, только Салли привычно где-то рядом, льёт воду за двоих; Гилберт полагается быть сильной. Здесь столько призраков, что чёрт его знает, почему земля ещё держит отель, почему не обвалилась, не завалила сотни смрадных душ землёй, соорудив могилу, как и полагается, мёртвым. Елена не плачет, только бледным призраком ходит вдоль коридоров старого отеля; траур на всю вечность (что, видимо, не закончится) отпечатывается на карей радужке глаз. Мёртвые кажутся ей родными; она узнаёт этот могильный запах разложений и страданий за несколько метров, чувствует его каждую секунду на себе. Мёртвые, но не похороненные, ей теперь родня, а живых кругом так мало, что по пальцам можно пересчитать; Лиз Тейлор всегда по-матерински жалеет её, а мать Донована ставит в пример (только Елена мёртвая-мёртвая, безнадёжная). Жизнь чувствуется по-особенному; скользит в каждом движении, сияет в радужках глаз и видится, замечается ею. Елена за жизнь цепляется, просит; ей ведь всего шестнадцать (жаль, что теперь навечно). Мёртвым среди живых не место, но только не в Кортезе; грани стираются, мораль едет, а Джон живой и настоящий, Джон полон надежд и, вместе с тем, безнадёжности, он словно чёртова панацея, хотя в лечение уже не верится. Он появляется в этом месте раньше её, но никогда не помнит, теряется. Салли под дозой, давясь дымом и слезами, рассказывает о Марче, о сделке, о том, что Джон особенный (и её, только её, обещанный). У Елены мёртвое сердце не бьётся, и засохшая кровь забивается под ногти, только сострадание не гибнет, живёт под толщей равнодушия и морального бессилия. Салли крепко за него цепляется, на дно тащит, прямиком к Марчу; Елена не подходит, пугается, только тянет с надеждой «спасайся», сияя надеждой мёртвых радужек. Джон её не слышит, Джон теряется; в нём потерянности больше, чем во всех трупах вместе взятых (а это идёт первым бонусом к смерти), в нём простой человечности столько же, сколько и в ней, только Елена мёртвая, безнадёжная, а у него ещё есть шансы (только беги, Джон, ладно?). Елена помнит милого Стефана и неправильного на манер подростковых мелодрам Деймона; Елена отлично помнит своих будущих убийц, притащивших её к Графине в роли жертвы. Гилберт ненавидит тот день, когда повелась на смазливую мордашку и красивые глаза, ненавидит собственную глупость и наивность; только ей тогда шестнадцать было (как и сейчас, впрочем, как и всегда?) и не было родителей, которые погибли четыре месяца до этого, только сейчас поздно думать о том, что могло бы быть. У Елены в прошлом целая жизнь, цветная, яркая, у Елены в прошлом (как ни странно) будущее; здесь у Гилберт серая постоянность в роли призрака и боль с ненавистью за грудиною. Гилберт хочется жить, но поздно уже; она тянет его со дна, потому что в его жизни нет ещё столько безнадёжности. Елена улыбается, имя своё называет, протягивая руку, и он смотрит на неё непонимающе, спрашивает, какого чёрта она потеряла около выпивки (ей ведь всё ещё шестнадцать всё-таки). Елена смеётся, головой качает, а затем спрашивает въедливое «кто ты», словно забираясь в его голову, словно вороша сотни мыслей, крутящихся в голове каждый месяц после очередного забытья. Кто ты, вопрошает она, и просит уйти, бежать без оглядки, оставляя Кортез позади себя; улыбка у Елены в разы приятнее размазанного оскала Салли, да и кому здесь соревноваться с древней гипер чувствительной наркоманкой. Джон ни черта не понимает; он слишком походит на одного из них, навеки заселённых сюда, только Елена цепляется тонкими пальцами, повторяя «спасайся», тянет с бездны наверх, к воздуху, где Марч не закидывает на него удавку, не клеймит убийцей. Наверх, говорит Елена; только ей его никогда не вытянуть, она ведь сама ниже некуда, она на чёртовом дне, в огромной могиле, не дающей успокоиться. У Елены взгляд тёплый и улыбка приятная, Елена кажется правильной-правильной, верной, особенно на фоне остального; Джон привязывается к этой неловкой улыбке и очередным слишком взрослым для шестнадцати советам. Джон привязывается, цепляется, когда Елена отталкивает, бежать просит; связи между ними слишком крепкие, сильные, не рушатся. Джон живой, настоящий (сложно не поддаться этой живости), но Гилберт жертвует, отдаёт часть себя (оставшуюся) лишь бы он бежал отсюда, спасался бы. Джон тонет, неотвратимо захлёбывается; Марч крепче удавку затягивает, петлю на шею цепляет посмертную. Джон не выбирается; Елена встречает его после, разбитого, отвратительно-смрадного, умершего. У них на двоих чёртова вечность, но теперь ненужная. Когда Джон возвращается, в нём ни капли прежней веры и искренности, в нём только смрад и разложение, и выжженное на лбу смертное клеймо убийцы. Елена плачет, задыхается, Елена разбивается; последний огонёк надежды гаснет вместе с ним, лишая надежды на спасение.