Когда б имел златые горы...

      Когда я снова проснулась, было уже совсем светло. Был ли это все тот же день или уже следующий — я не знала, время в этом лагере словно делилось на отдельные бусинки, и между усталыми снами было почему-то очень сложно понять, какая часть дня наступила.       Я огляделась: похоже, палатка была только моей — никто за все это время так и не пришел, а внутри, кроме легкой кровати, не оказалось больше ничьих вещей, только мои старые — постиранные, высушенные и сложенные. Было жутко неловко представлять, как кто-то меня раздевал и мыл, стирал мою рванину и даже не подумал все это просто выбросить. Как будто подумал, что половина старой, разорванной на лоскуты юбки или почти развалившиеся от жестокого обращения сапоги могли еще что-то для меня значить.       А может, и значили, раз я обо всем этом подумала?       Но надевать эти вещи, напоминавшие о неделях в плену, я не собиралась. У меня была новая рубаха, вполне походившая на нижнее платье, и огромный теплый плащ, в который я могла обернуться трижды. Хватит и этого.       Чья-то забота, наверняка женская, подарила мне легкие сапожки — наверное, даже по размеру, но я пока не видела нужды это проверять, раз уж меня не выгоняли.       Воспоминания о словах воина про конец войны пришли ко мне не сразу и больше походили на выдумки сознания, но я не поверила не поэтому. Я видела войну несколько лет, была в плену и прощалась с Роханом и с жизнью. Где же были эти чудесные и могучие воины все это время? Почему теперь они говорят, что война кончилась? Может, она кончилась только для них?       Наш лагерь стоял у самого леса — это я узнала, когда выбралась наружу и наконец-то разглядела округу при свете дня, и это был вовсе не молодой лес из моих снов, а настоящая живая стена, из-под ног которой по земле стелился мягкий мох, а от влажных стволов тянулась удивительная для этого времени года приятная прохлада.       Я стояла и глядела на величественные стволы, на начинающие зеленеть кроны, причудливо переплетающиеся в лазури неба, и не понимала, как могла столько лет прожить вдали от такой красоты.       Мир рохиррим — это открытый простор, свобода и ветер, и мне нравилось это в братьях, во Фрит, в королях и принцах, простых воинах и пастухах, но я всегда смотрела на них всех со стороны. А этот лес словно звал меня к себе, будто обещал мне потерянный дом, хотя конечно я еще помнила, откуда я родом, и Томск уж точно не был старым лесом.       Это не было каким-то волшебством, и меня не тянуло забыть про все и босой бежать в пущу, путаясь в переплетении корней и веток, нет, я просто слушала этот тихий зов, перебирала пальцами ног сухой мох и совершенно не слышала, что ко мне, оказывается, подошли. — Ты никогда не видела Лес? — Нет, — зачем-то соврала я.       Хотя та я, пленница-Ольга из Рохана, которую они спасли, и правда не видела никакого леса. — Нам не нравится на пустынных равнинах, — зачем-то сообщил мой вчерашний знакомый, — но теперь они чисты. Как только вы сможете идти, мы попрощаемся.       Последнее слово больно кольнуло куда-то под сердце, но я привыкла быть ненужной и незаметной, поэтому зацепилась за совсем другое: — «Вы»? — Ну да, — удивился он, — в лагере было почти полсотни ваших людей.       Глупая, могла бы и догадаться. конечно, мы с Хэмом не были особо важными персонами и уж точно не единственными, кого можно было по разным причинам привезти в лагерь. Значит, есть еще люди? А что, если там я найду своих? Сердце сразу ухнуло куда-то вниз, почему-то я подумала, что это могли быть и братья, и Лефлет, ведь всякое бывает, я же каким-то чудом спаслась? — Проводи, проводи меня к ним, пожалуйста! — Пойдем, — привычно отозвался мой безымянный воин.       Мы ходили по палаткам со спасенными и разговаривали с ними почти до темноты. Кто-то был вполне уже здоров, как я, с кем-то еще колдовали лекари, но с каждым новым незнакомым лицом я все больше понимала, насколько моя короткая надежда была по-детски наивной. Всего пять десятков человек из тысяч и тысяч… Братья, которые сгинули больше полутора лет назад? Выживший в полевой бойне малыш Редвин? Нежная и такая красивая Лефлет — с трудом можно было бы представить, что она вынесет пытки и плен. Нет, все было напрасно…       Мой провожатый, кажется, не имел других обязанностей, кроме как водить меня по лагерю и отвечать на дурацкие вопросы, но когда я в растерянности застыла между палатками, он заговорил и без них: — Вы все просите одно и то же, но я пока не встречал здесь счастливых людей… Ваш народ славится доблестью и силой, но и Враг никогда не глуп, и мне жаль, что столько людей покинуло Арду навсегда. — Скажи.? — Гилион. — Скажи, Гилион, что значит «война окончена»? Где она окончена? Где мы? Кто — вы?       У меня был, как оказалось, целый миллион вопросов, и в разговоре с этим… существом я перестала бояться их задавать, хотя он смотрел на меня так, как смотрит бесконечно терпеливый учитель на глупенькую первоклашку.       Я поймала себя на мысли, что после нескольких дней пребывания в их лагере ко мне вернулось очень многое из прежних воспоминаний, то радио, то лес в Томске, теперь школьные учителя? Видимо, размеренная роханская жизнь убаюкала эту часть моего сознания, и только мощный удар в лоб и новое начало могли вновь его всколыхнуть. — Может, ты голодна?       Это был не очень красивый ответ вопросом на вопрос, но я поняла, что просто нестерпимо голодна, и силилась припомнить, когда последний раз нормально ела — но не смогла. Еще в Альдбурге мы экономили, пытаясь получше накормить воинов, а про дальнейшее и говорить нечего.       Гилион увел меня к одному из общих костров, и там, под первый за год нормальный ужин я узнала, что я в их компании уже не первый месяц, хоть и не помню этого. Что они, эльфы, разгромили лагерь дунландцев у Андуинской переправы и еще несколько поменьше и возили спасенных через все равнины, но часть эльфов отказалась впускать людей в Запретный лес, и тогда другая часть, и мой собеседник в их числе, увезли всех к границам своей Великой пущи, того леса, чей зов я и слышу.       И что, оказывается, уже почти наступило время лета. А значит, может даже сегодня, мне уже двадцать пять. — Но какое же лето? Трава едва прорастает… Или мы так далеко на Севере?       Я все еще плохо ориентировалась в географии и более-менее представляла себе только юг Рохана, Белые горы и немного территорий в сторону Вестфолда — в книгах и свитках, что мне попадались, в основном были только такие карты.       Гилион почти рассмеялся моему невежеству: — Я же сказал: Весна была очень занята. Но теперь все быстро пойдет как надо, вот увидишь. Темный враг повержен, и теперь навсегда.       И снова этот взгляд учителя.       «Спасибо, но не помогло» — подумалось мне. Я все еще столького не знала в этой жизни. — Но еще ты должна знать: ваш Король пал в бою, а страна почти разорена.       Меня сразу затошнило, и страшные вопросы об Эомере застряли в горле, мне пришлось отвернуться и попробовать отдышаться, но Гилион понял это по-своему: — Не плачь, это был великий воин, великая битва, и вечная слава покрывает отныне его Дом. Да и новый Король ему под стать… — Новый Король? — Король Эомер.       Король Эомер. Король, глупая девочка, про тебя наверняка ни разу не вспомнил с тех самых пор. В списке важностей для таких людей ты примерно в самом низу, и всегда это знала.       Я посмотрела в чистое звездное небо — и дышать стало легче. Где-то там далеко, может, на юге, а может, намного восточнее, чем я представляла, ныне коронованный принц моих грез навсегда отделился от меня каменной стеной выше облаков. Так и должно было быть, принц он или король… Ни тогда, ни теперь. — Вы, люди, очень живучий народ, — никак не замолкал эльф, хотя сейчас мне уже хотелось, чтобы он снова говорил только «Пойдем», — королевства людей Запада объединились, и Рохан восстановится и еще будет процветать.       Я все еще смотрела в небо. Мне стало понятно, что я не вернусь ни в Эдорас, ни в Альдбург, как бы они ни процветали. В целом мире у меня осталась только здешняя палатка, да и та — не моя. — Гилион? — Да? — Рохан — не моя страна, я думаю, я вообще не принадлежу этому миру… — Ты говоришь чудные вещи, Ольга.       Ах, если бы эльф знал, сколько раз я это слышала ранее. Столько, что стала бояться даже думать об этом. А теперь вот не боялась: и думала, и говорила. Мы лежали под звездами, и я впервые за двенадцать лет рассказала без утайки все, что со мной произошло, человеку, нет, эльфу, с которым была знакома едва ли день. — Чудные вещи, странные… — повторял Гилион.       А я рассказывала и вспоминала: прежнюю семью — как воспоминания из далекого-далекого детства, вторых отца и мать — как настоящих, но тоже уже очень далеких.       Фрит, которая, казалось, вот-вот могла обрести счастье и сделать счастливым одного очень достойного человека.       Лефлет, которая, несмотря на свою мягкость, точно не стала бы жить в ожидании, когда ее будут вновь и вновь вытаскивать из клетки.       Хэма, что был так силен духом даже на краю смерти.       Гилион сказал, что король Теоден был великим воином и погиб во славе. Последний раз, когда я его видела, он показался мне почти мертвым, и я не столько ощущала гордость за его последние подвиги, сколько радовалась тому, что он смог измениться и вновь обрести силу. Для меня было совершенно немыслимо что-то такое, погибнуть вот так, но он — Король, чье имя запомнят на веки.       Годлаф. Ратгар. Славные воины, павшие в безвестном бою.       Память о братьях была свежа, глубока и кровоточила; совершенно несправедливо, что они никогда больше не проскачут по полю, не скинут рубахи, подставив плечи золотящему солнцу, не споют на празднике, не станут трогательно перешептываться в полутьме рассвета, боясь меня разбудить. И никогда уже не улыбнутся — ни мне, ни своим женам и детям, которых могло быть много. Красивых, сильных и счастливых золотоволосых малышей, которые с самого детства будут считать недостойным всего лишь падение с лошади.       Я чувствовала себя такой одинокой и потерянной на фоне этих людей, которых раньше считала своей семьей и своим народом. Сейчас я понимала, что все эти годы ни на чуточку не сделали меня такой же: смелой, самоотверженной и сильной. Я по-прежнему была маленькой и слабой Олей, которой просто нащелкали по носу, пока она пыталась бежать наравне с другими.       Лучше всего на свете мне удавалось путаться у них под ногами. Да, вот как сейчас с Гилионом: у него было еще пятьдесят подопечных, но он сидел здесь со мной одной. Наверное, из-за чувства жалости, которое я неизменно вызывала у других, из-за чего же еще? — Почему ты мне веришь, Гилион?       Эльф рассмеялся: — А я и не говорил, что верю. Но я еще мало знаю о мире за пределами Зеленолесья, и не мне судить, как судьбы водят людей.       Я покосилась на собеседника: его четкий профиль на фоне неба говорил глазам, что Гилион очень молод, как будто даже моложе меня. Может, я привыкла к бородатым молодым мужчинам, и бородатым эльф тоже казался бы мне старше, как когда-то Эомер в свои двадцать. Но каким-то внутренним чувством я понимала, что это его «еще мало знаю» — не о возрасте вовсе, и на самом деле Гилион куда старше, чем можно было бы подумать. — А кто знает много? — Немало таких. Но говорить с ними бывает труднее, чем оставаться в неведении. — Ты и сам говоришь чудные и странные вещи, Гилион, — мне впервые за вечер захотелось улыбнуться. — Я попробую разузнать что-нибудь, но начинается мое время службы, Ольга. Проводить тебя? — Пойдем, — наконец-то ответила уже я.