Причина вернуться

О состоянии Чуи Дазай узнал от своего прошлого наставника. На тот момент Мори Огай был настолько уверен в победе Портовой Мафии, что выдал информацию об одном из членов исполнительного комитета. Мори сообщил, что перемирие с Детективным Агентством сохранить не удастся, и в разговоре, словно бы к слову пришлось, что Накахара впал в кому. Вечером того же дня Дазай пришёл в больницу. В палате перед ним лежал его давний напарник и враг. Вероятно, смерть подарила Чуе лишь один поцелуй, когда повстречала его, вымотанного манипуляциями гравитацией. Единственного прикосновения губ сущности, прерывающей жизнь, оказалось достаточно, чтобы запереть мафиози в состоянии комы. Больничная простынь покрывает грудь, живот и ноги. Накахара не мёртвенно-бледный, у его кожи по-прежнему естественный оттенок. Глаза закрыты. Верхнюю и нижнюю части его лица обивают ремни-резинки, которые прочно фиксируют дыхательную маску. К ней крепится шланг, подсоединённый к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Рядом установлен монитор, отображающий жизненно важные показатели. Около кровати находится стойка для капельницы, от которой к вене на руке тянется трубка. Тишину нарушал звук работающей техники. Вид неподвижного и бесстрастного врага сковывал Дазая. Его разум отказывался принимать происходящее. В последнем применении Помутнения что-то пошло иначе. Как напарники Дазай и Накахара видели слабости друг друга, знали уязвимые места и могли прикрыть теневые стороны своего союза. Но, похоже, не в этом случае. Терзания Дазая виновностью и причастностью стремительно рассыпались, не успев принять форму. Их поглощал внутренний голос, защищая, отгораживая от реальности. Лишь зрение не пыталось обмануть детектива и не скрывало бессознательного Накахару. Время словно остановилось. Беспомощность растворяла. Дазаю хотелось сделать хоть что-то, чтобы доказать себе невозможность вдруг застывшего момента. — Чуя… — шёпот слетает с губ. Дазай берёт в свои ладони ту руку Накахары, что держал ещё совсем недавно, прекращая тогда разрушительное действие способности напарника. Вокруг сгущается призрачная тьма, Осаму кажется, что она каким-то образом обрела тело, и сейчас её руки обвивают его шею. Постепенно хват усиливается, и глаза начинает щипать от подступающих слёз. Дазай не в силах сопротивляться. — Имей в виду, удушение — меньшее, чем для тебя может обернуться смерть моего ученика. Осаму ещё долго не мог понять, действительно ли этой тьмой не была Озаки Коё.

***

После первого посещения Накахары Дазай не заметил, как побрёл в сторону его дома и оказался у двери его квартиры. Тогда к размышлениям о дальнейшей судьбе напарника добавилось сомнение в собственной вменяемости и адекватности из-за случившейся галлюцинации. В тот вечер Дазай счёл себя непозволительно чувствительным и растоптал ещё в зародыше мысли о том, что имеет какое-то отношение к коме Чуи. Осаму легко проник в дом своего бывшего коллеги. Идея продегустировать то вино, что хранится в жилище, показалась незваному гостю хорошей компенсацией за доставленные беспокойства. Как будто подобная проказа могла заглушить внутренних демонов. – Чу-у-я, – ещё на пороге палаты хитро начал посетитель, направляясь к больничной койке, – я тайно пробрался в твой дом и попробовал твой коллекционный алкоголь. Он такой же отвратительный, как и ты сам сейчас, – Осаму выплюнул слова как что-то противное. С холодом и отвращением он смотрел на того, к кому пришёл. Весь его восторг угас с той же скоростью, как пришло понимание, что Накахара до сих пор без сознания. Дазай гордился своим поступком. Особенно в первые секунды, когда сообщал эту, как он считал, прекрасную новость. Иронизировал в мыслях: «Кого не может не обрадовать, когда разрушают его домашнее винное хранилище?». Рассудив, что и Накахара выдаст нужную реакцию, Осаму был воодушевлён, пока шёл до палаты, и уверен в благоприятном исходе провокации. Однако расчёт оказался неверным. За три дня, прошедших с последнего посещения, состояние Чуи нисколько не изменилось – его жизнь всё также поддерживалась искусственно. – Что говоришь? – Дазай игнорировал бессознательность Накахары и вёл с ним свой диалог. – Ничтожество вроде меня не способно оценить сочетание оттенков вкуса и аромата дорогого вина? Нет, просто оба вы омерзительны – ты и твоя коллекция. Дазай совершенно не желал признавать себе, что его угнетает эта кома. Что он начинает раздражаться не из-за того, что задуманная провокация не удаётся. Ему уже приходилось видеть слабости своего партнёра. Но сейчас его неопределённость между жизнью и смертью невероятно выводила Осаму из себя. Никакие столь привычные словесные выпады или логические уловки помочь не могли. И это только ускоряло потерю самоконтроля. Дазай не собирался как-то совладать с собой, чтобы оставаться в приемлемых для себя границах: сейчас не перед кем было притворяться и держать маску. Не в силах как-то повлиять на ситуацию Осаму холодными пальцами крепко ухватил нижнюю челюсть Накахары и с пренебрежением повернул к себе. Закрытые глаза и безучастный вид врага-напарника плавили расшатанные юношеские нервы. Эмоции, словно стремительно разливающиеся потоки воды, не встречающие ни единой преграды, вырывались наружу и сносили рамки дозволенного. – Ты такой слабый! Такой жалкий!.. За столько лет не научился полностью контролировать гравитацию. И себя тоже – никакого самообладания. Тебя же так легко вывести из спокойного состояния… Вероятно ты был неуравновешенным ещё в утробе матери. Родился с рыжим цветом волос, для которого самая явная ассоциация – пламя. Для тебя тоже подходит, но не сейчас. Я окрашу твои волосы в антрацитовый цвет. К твоему нынешнему состоянию как нельзя кстати – пепел, а не вольный огонь. Слова, словно пары яда из тёмной души, образовывали облако, которое безвозвратно поглощало того, кто их произносит. Дазай не повышал тона голоса, но кричал весь его вид. Сломанной куклой юноша рухнул на пол и положил собственную голову на край больничной кровати. Своей рукой нашёл руку Накахары, притянул к себе – как будто мог таким образом вытащить из комы – и уставился на неё пустым взглядом. Время шло, Осаму не произносил ни слова.

***

В последние дни в юношеской душе темнее обычного. Иногда здесь, словно снег, идёт пепел. Он образовывается, когда Дазай сжигает некоторые из чувств, вызванные Накахарой Чуей. В основном это были презрение и чувство вины. Они горели чаще других и оставляли столько пепла, что плотным слоем покрывали дно души. Устойчиво – так Дазай мог существовать ещё некоторое время. Пока он мог не думать о коме лучшего врага и возвращался к насущным делам Детективного Агентства. В глубинах тёмной юношеской души неспокойно. Во мраке дует ветер и с места на место перегоняет пепел. Сильный страх подгоняет потоки воздуха. Вместе с пеплом они образуют мощные вовлекающие тьму воронки. Когда-нибудь они рассыплются, и сквозь плотный слой золы пробьются те цветы, бутоны которых раскроются надеждой. Дазай решил, что приходит в больницу в последний раз. Вопреки отсутствию признаков улучшения состояния Чуи бывший мафиози уверен, что его напарник слишком долго находится в коме. Это его угнетало, беспокойство давно перешло в страх. Дазай убедил себя, что события не разовьются худшим образом. Ему не хочется снова видеть смерть значимого для него человека. Сейчас он живёт верой в лучший исход. Верит, что сможет найти своему другу причину сделать выбор между жизнью и смертью. – Чу-у-у-я!.. – Последовала небольшая пауза. – Ну же, коротышка, посмотри, кто к тебе пришёл! Или спящая красавица ждёт, когда её разбудит поцелуй любви? Осаму в приподнятом настроении. Глубины его тёмной юношеской души освещала иррационально выращенная надежда и дарила обманчиво-светлый взгляд на происходящее. – Я знаю, ты всё прекрасно слышишь, но пытаешься меня игнорировать. Губ коснулась озорная улыбка – он не сомневался в своей правоте. – Помнишь, – Дазай снова начал свой разговор с бессознательным Накахарой, – много лет назад по Японии гастролировал цирк? Труппа не задерживалась надолго ни в одном из городов. Что примечательно, после таких передвижений цирка пропадали люди: взрослые и дети. Словно заманённые дурманящей сознание мелодией, обещавшей лучшую жизнь. Все похищенные становились персоналом цирка – акробатами, жонглёрами, метателями ножей и кинжалов, укротителями львов, дрессировщиками. Тем временем на опущенных веках Накахары появлялись оставленные маркером линии, которые приняли форму глаз. Следуя за порывом вдохновения, Осаму начал рисовать на той части лица, что была свободна от маски и ремней, и продолжал разговор: – В труппе был мальчик, который ходил без страховки по канату и под крышей шатра. «Легко и грациозно. – Дазай начал вспоминать слова Коё. – Ещё ребёнок, но на его лице ни тени страха или сомнения. Бросающий вызов гравитации. Публика зачарованно смотрела на него, затаив дыхание». Это если верить сестрице. Вскоре на щеке Накахары в нарисованных листьях пышно распускался выведенный маркером лотос, и пробивалась пара бутонов того же цветка. Дазай отстранился, чтобы оценить своё творение и сфотографировать его. – Вероятнее всего, когда ты выступал, на твоём лице был грим подобный тому, что я тебе сейчас нарисовал. Иначе я не могу объяснить, на что ещё тогда можно было «зачарованно смотреть», – язвил юноша. – Позже Коё выяснила, – Дазай легко вернулся к первоначальной теме, – что в своём номере ты манипулировал гравитацией. Озаки разглядела в тебе потенциал, увела за собой в ряды мафии и стала твоей наставницей. Дазай замолчал. Он отрешённо смотрел в окно и мысленно возвращался в первый день встречи с Чуей. Осаму немного нервничал, окунаясь в прошлое. Воспоминания были самим разными. Самое сложное ещё предстояло. – Будь возможность, ты бы хотел вернуться в тот момент десятилетней давности? Тогда в глазах мальчика, смотревшего на меня, волнами ходили самые разные чувства. Ты ведь практически не обратил внимания на маленького Кью или даже Мори. Что заставило тебя буквально уставиться? Дело не в костыле или местами перебинтованном теле. За что зацепился твой взгляд? Что именно ты понял уже тогда, в первую встречу? Вышло более эмоционально, чем хотел Дазай. В его голове промелькнула мысль, что сейчас он переоценивает проницательность двенадцатилетнего Накахары. Осаму сделал паузу и после неё возобновил монолог: – Ты был очень приставучим и любопытным ребёнком, Чуя. Никогда не забуду, какой ты мог быть занозой, когда решал добиться моего расположения. Ты настойчиво интересовался, откуда взялись все мои физические травмы. Я не считал нужным тебя посвящать и уходил от ответа. Ещё тебе нравилось рассказывать истории из циркового прошлого. Надо признать, иногда они были интересными. После занятий с Коё у тебя оставались силы на тренировки и со мной. Ты самоуверенно заявлял, что, пусть пока и не владеешь всеми тонкостями рукопашного боя, продуктивнее будет обучаться вместе. Тебе хотелось отработать новые приёмы и показать мне, как… менее болезненно выйти из драки. Видимо, в тебе долго жило то первое воспоминание о моих травмах. Конечно, прямо ты никогда не говорил, что считаешь меня неспособным в этой сфере. Даже повышенные тона, на которых ты уведомлял, что я недостаточно стараюсь, были не так красноречивы, как выражение твоего лица. Вечно у тебя на лице написано, что ты чувствуешь. Мне не хотелось с тобой конкурировать в физической силе, и я прибегнул к тому, что у меня получается лучше всего. Я попросил сестрицу Коё сделать твои тренировки более выматывающими, образовательную программу – более трудной, и ещё чтобы напомнила тебе, что в мафии ни к кому нельзя привязываться. Ты оставался неугомонным мальчишкой и по-прежнему пытался стать моим другом. Нашёл общий язык со всеми детьми, которые были в Портовой Мафии. Тебя я отталкивал до тех пор, пока ты наконец не оставил своих попыток. Да, Чуя, именно «неприспособленный для жизни в обществе», я слышу, что ты бормочешь, – Дазай снова отвечал бессознательному Накахаре. С лукавой улыбкой он продолжил: – Хотелось бы залезть в твою голову в тот момент, когда ты осознал, что у нас совместное задание – первая проба наших сил в деле. Мне предстояло наслаждаться ростками чувств, что взошли в тебе, и испытанием твоего характера. Я ничего не терял, когда якобы случайно попадал под обстрел. Напротив, встретить смерть даже лучше. Но ты использовал гравитацию, останавливая пули, а после разборок молча избил меня. Я позволил – это был один из первых экспериментов над тобой. Но потом всё началось сначала, только теперь мне приходилось добиваться твоего расположения. Мори решил продолжить объединение наших с тобой способностей и посмотреть, что из нас выйдет как из напарников. Можно будет даже как-нибудь поблагодарить его за эту предоставленную возможность поиздеваться над тобой. Выводить тебя из себя и смотреть, как ты бесишься, – одно из немногих приятных для меня занятий, – усмехнулся Осаму. Одно воспоминание на эту тему влекло за собой другое. Некоторые вызывали у него тёплую улыбку. Следующее, что память преподнесла Дазаю, сделало его более серьёзным: – Мне были интересны твои пределы владения гравитацией. Я специально оставил тебя одного с сотней противников и наблюдал со стороны. Без предупреждения и возможности реализовать любую из наших комбинаций. Я был уверен, что в любой момент смогу остановить Помутнение. И ты не разочаровал: устроил поистине завораживающее зрелище с грандиозными взрывами и масштабными кратерами… Я слукавлю, если скажу, что мне было абсолютно безразлично, когда ты начал истекать кровью, терять ориентацию в пространстве и заходиться истеричным смехом. Тогда ты тоже долго находился без сознания. Но всё же твоё состояние было значительно лучше, чем нынешнее. Осаму взял небольшую паузу. Он рассказал Чуе обо всём, о чём хотел. Напоминал и считал, что его напарнику есть, ради чего определяться между жизнью и смертью. Уже находясь в дверях палаты и хитро улыбаясь, Дазай обернулся через плечо и дал, как полагал, самый главный мотив для возвращения к жизни: – Я знаю тебя, Накахара. В тебе достаточно сил, чтобы подняться с любого дна. Выберешься и сейчас. В конце концов, ты столько раз обещал убить меня. Буду ждать.