Символ мудрости

      Мерфи не сразу обратил внимание на то, что Беллами начал задерживаться после работы дольше, чем это было необходимо. Уже все, кто был с ним в смене, возвращались, а Беллами подходил только через полтора-два часа. Мерфи не думал об этом до того вечера, когда пришел домой и не успел присесть, как в дверь постучали, и это оказался Брайан, который искал Беллами — какой-то рабочий вопрос требовал ответов. Все бы хорошо, но они расстались с час назад, закончив смену. И Брайан уже успел дойти до каюты, поговорить с Нейтом, в разговоре вспомнить свой вопрос и прийти к ним.              Брайан ушел, удовлетворившись обещанием передать, что он заходил, оставив Мерфи в состоянии крайней задумчивости. Тот подождал еще минут пятнадцать, надеясь, что Белл вот-вот войдет и объяснит, что встретил кого-нибудь по дороге, разговорился... десятый раз подряд... разговорился часа на два. Да.       Он решительно поднялся и вышел из каюты, неуклюже зацепившись палкой за косяк. Пара вопросов охранникам, пара вполне определенных ответов — и Мерфи дошел до дежурных костров. Они давно тут не бывали: на костылях трудно перемещаться в темноте вокруг скамеек, столов, кострищ и отдыхающих людей, а потом просто как-то не возобновили традицию. Но раньше Беллу тут нравилось.              Искать долго не пришлось. Они сидели рядом на грубо сколоченной лавке у одного из костров. Харпер улыбалась, глядя на склоненное лицо Беллами, а того так увлекла ее маленькая ладошка в его большой руке, что он не замечал ничего вокруг, только тоже улыбался — открыто, радостно и чуть смущенно. Потом он поднял сияющий взгляд, а она кивнула, не переставая улыбаться.       Они выглядели такими счастливыми и поглощенными друг другом, что у Мерфи в груди что-то сжалось, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он чуть не упал, отступая в тень, зацепился палкой за какой-то корень. Хорошо, рядом была стенка станции.       Беллами в его сторону даже головы не повернул — значит, не услышал. Не заметил. Не обратил внимания. Потому что Харпер его волновала сейчас больше всего.              Вот как. Харпер Макинтайр. Она Мерфи нравилась. Не дура и симпатичная. И с ней было интересно поговорить. Она была одной из тех из Сотни, кто принял его после Полиса так, будто он всегда был одним из них, и не было ни того изгнания, ни убийств, ни взрыва на челноке, ни ранения Рейвен. Как будто все, как раньше на Ковчеге. Даже лучше, потому что она больше не вспоминала о том, какой он был ублюдок. А он был, теперь он и сам это ясно понимал. А она понимала, что сейчас он изменился. И это было неожиданно приятно.              Вернувшись в каюту, Мерфи сел у стола, не зная, куда себя деть и чем заняться. В голове крутились лица Белла и Макинтайр, освещенные костром, и прогнать эту картинку не получалось. Левая нога, которую он слегка подвернул, когда шарахался по стенкам, теперь тихонько ныла, и это было неприятно, хотя и незначительно.              Харпер умная и интересная. И хорошо, что именно она будет рядом с Беллом.       Эта мысль должна была ударить, обжечь, разозлить. Но было просто немного печально. Чего тут злиться.       К тому же ничего пока не ясно. Белл приходит домой каждый вечер, пусть и опаздывает, и ведь ему явно хочется возвращаться. С одной стороны, если он до сих пор здесь — значит, хочет быть здесь, и точка. И какая разница, кому он улыбается. С другой стороны — это же Беллами Блейк, его повышенное чувство ответственности за тех, кого приручил, и странные представления об отношениях.       Мерфи сжал в руках палку и подавил желание сломать ее нафиг пополам — глупо, ходить все равно как-то надо, а без опоры пока не получается. Но именно поэтому Белл никогда и не скажет, что ему стало тесно с ним. Как бы то ни было, наскучили ли ему их отношения, влюбился ли он в эту лохматую Макинтайр, хочет ли бросить все и начать заново с ней, — он никуда не уйдет. Мерфи держит его своими недолеченными ногами как цепями.              Последние пара месяцев были такими спокойными, такими счастливыми, что эта тревога словно бы испарилась. Но нет — она просто спряталась, уснула. А теперь снова проснулась: Мерфи не хотел быть обузой. Особенно после того, как поверил, что Беллами с ним не из чувства долга, а потому ему самому это нужно. Потому что нужен сам Мерфи. Наверное, так и было — Беллами не актер, он не мог бы так долго играть роль счастливого бойфренда. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, Мерфи знал это по опыту. Исключений не бывает. Для него — не бывает.       Вот и это, кажется, закончилось.              Только Беллами продолжал притворяться, что все нормально. И так хорошо притворялся, что Мерфи ничего не замечал. Или не хотел замечать, пока носом не ткнули. Пока сам не увидел, где и как Беллами проводит время, когда якобы задерживается по работе. И сейчас он не знал, как поступить. Все его существо противилось мысли, что вот сейчас Белл придет домой, и надо будет его спросить. Потому что если не спросить, то тот будет улыбаться, рассказывать что-нибудь интересное, как всегда, потом спросит, как дела в мастерских, и будет слушать, а потом потащит в постель и... и на этом месте Мерфи замутило. Не потому, что противно было себе это представить. А потому что, наоборот, его заводила одна мысль о руках Белла, о его губах, дыхании, о срывающемся от нетерпения голосе, об этом оленьем взгляде — желание делает его особенно глубоким, притягивающим... Черт, если продолжать в том же духе, он и самого Беллами может не дождаться.       Рядом с ним Мерфи чувствовал себя не просто нужным, а по-настоящему желанным, важным... любимым.       И от всего этого придется отказаться. Потому что все это теперь будет враньем. Белл врет потому, что боится навредить. Мерфи врать не умеет. Он просто не сможет. Даже боясь навредить.              — Привет!       Распахнувшаяся дверь застала врасплох. И не дала времени на подготовку. Поэтому вместо ответного приветствия Мерфи сказал:       — Я тебя когда-нибудь привязывал?       — Чего?              Беллами застыл на пороге. Одна рука автоматически прикрыла дверь, вторая привычным жестом растерянности нырнула в копну буйных кудрей. Мерфи некстати вспомнил, как однажды сказал, что ему нравится зарываться в эти кудри пальцами, и чем кудрей больше — тем лучше... с тех пор Беллами почти перестал стричься. Слегка подравнивал, когда волосы в глаза лезть начинали, но не более того. И это было круто. Потому что — для него.              — Я говорю, я когда-нибудь тебя привязывал? — не позволил он себе сбиться. Карий недоуменный взгляд, такой привычный, такой родной и... оленячий, на этот раз не растопил, как всегда, а разозлил, больно уколов. — Я заставлял тебя давать мне клятвы верности, я тебе на совесть давил? Я тебе что, девчонка нервная, что ты правду сказать боишься?       — Джон...       — Ты свободен, понимаешь? Ты можешь делать, что хочешь, влюбляться, в кого хочешь, спать, с кем хочешь, ты мне ничего не должен. Зачем ты врешь?              Беллами закаменел лицом, и это принесло облегчение, потому что, глядя в те оленьи глазищи, бороться с желанием наплевать на все и простить не глядя было практически невозможно. Но нужно.              — А кто говорит про клятвы и совесть? — прищурился Беллами.       Действительно.       — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Какую правду тебе надо?       — А их много? — не удержался Мерфи от язвительности, словно поднял щит.              Беллами сделал шаг назад и прислонился спиной к закрытой двери, не меняя нового выражения лица — жестко сжатые губы, разжимающиеся только для сухих отрывистых вопросов, прищуренные глаза. Вот черт, да он обиделся! Это не чувство вины, которое должно было проявиться, это настоящая обида.              — Что ты хочешь знать? Спроси, рискни. Без истерик.              Истерика? Чушь. Он спокоен. Было бы из-за чего истерить. Подумаешь, сейчас они дружно развалят все хорошее, что у них было. Он сам и развалит. Белл не хотел это ломать, а он — захотел. Идиот, можно же было не так... Можно было не в лоб с порога! Но уже поздно. Уже получилось в лоб.              — Зачем ты врешь, что задерживаешься на работе?       Он ждал ответного «в лоб», потому что Белл уже разозлился, но тот внезапно смутился, растеряв всю каменность, и ничего не ответил, только взгляд скользнул куда-то в стенку. Это добавило раздражения, и Мерфи не остановился:       — Ну вот и скажи правду, без истерик. Скажи, что тебе нужна Макинтайр. Скажи, что у вас много общего и вам вместе интересно. Скажи, что со мной тебе хорошо, но уже скучно и недостаточно. Я же не идиот, Блейк, я пойму!              Беллами закусил губу, когда Мерфи назвал его по фамилии, как раньше, давно-давно в прошлой жизни, когда они слишком отдалились друг от друга, чтобы помнить имена.       — Я надеялся, ты не успеешь ничего узнать, — вдруг сказал он так же смущенно, как и выглядел.              Да что ж такое! Ну давай, самое время оленя из себя построить!              Мерфи хотел вскочить, но у него все еще плохо получалось резко подниматься на ноги, и, пока он перехватывал поудобнее палку для опоры, Беллами в два шага оказался рядом и стремительно опустился на колени. Он что, прощения собрался просить? Как в идиотских любовных романах, о которых с таким презрением рассказывала та же, мать ее, Макинтайр, прочитавшая всю библиотеку в горе Уэзер?              — Мне была нужна Харпер, потому что она умеет то, чего не умею я.              Мерфи почувствовал, что сейчас скажет что-нибудь не то, и прикусил язык. В конце концов, он был уверен, что в постели нет ничего, чего бы Беллами Блейк не умел, и никакая Макинтайр его ничему новому научить не может. Значит, пошлости говорить не стоит.              — Да, мне с ней было интересно. И, может, еще будет. Только...       — Только это не то, что я подумал, — все еще ехидно сказал Мерфи. Злость и тревога стремительно испарялись. Он еще ничего не понимал, но Белл не врал сейчас. И не собирался уходить. Когда собираются бросить — не стоят на коленях.       — Абсолютно. Вообще это все должно было подождать пару дней, но раз ты настолько остро поставил вопрос... сам виноват.              Мерфи озадачился. Само по себе это было даже забавно — Беллами Блейк сумел озадачить Джона Мерфи так, что тому вообще никакой версии объяснения происходящего в голову не приходило.              — Джон... Мне с тобой хорошо. И скучать ты точно не даешь, так что развлечения на стороне мне не понадобятся.       Фраза про развлечения прозвучала не менее ехидно, чем последняя реплика самого Мерфи, и это неожиданно смутило. А Беллами полез в карман, что-то зацепилось внутри, и он какое-то время боролся с собственной курткой, но все-таки справился.       — Вот. Это тебе.              На его ладони лежал широкий браслет, сделанный явно из дубленой кожи. Похожие носили некоторые воины трикру, только этот был хитро сплетен из кожаных полосок, так что они образовывали замысловатый узор, напоминающий голову вымершей, насколько они знали, птицы — совы, и скреплялся металлическими пластинами, в которых с трудом узнавались детали обшивки.              Первой идиотской мыслью, которую Мерфи так же прикусил на языке, было сравнение браслета с кольцом. Вторую, полную адеквата и разумности, он даже озвучил:       — Мне?              Беллами молчал, только смотрел чуть исподлобья, ожидая более осмысленной реакции. Мерфи тоже молча — чтобы не сморозить чего-нибудь лишнего — протянул руку, но так медленно и нерешительно, что Беллами нетерпеливо мотнул смоляной гривой и сам быстрым ловким движением надел ему на запястье свой подарок.       — У тебя послезавтра день рождения, — тихо сказал он. — Я хотел подарить что-нибудь... совсем тебе. Не полезную в хозяйстве вещь, а... что-то твое собственное. Это сова. Символ мудрости.              Макинтайр плела такие вещицы из лоскутов ткани, веток, ниток и до чего дотягивалась. Но это было явно не ее творение, не тот стиль. Она так не заморачивалась на символы.              — Но я же не умею... не умел, — запинаясь, продолжал Беллами. — Харпер предложила научить. Ну, а когда мне было... некогда ж больше... Я думал, ты не узнаешь. Ну... это же был сюрприз.              Мерфи, не отрываясь, смотрел на широкую плетную полосу, обхватившую его запястье, и не мог сообразить, что сказать.       День рождения. Сюрприз. Символ мудрости. Какая нафиг мудрость, он только что чуть было так не сглупил, что стыдно вспоминать!              — Откуда ты узнал? — спросил он наконец, и это было не совсем то, что надо.       — Джон, — укоризненно сказал Беллами. — База данных Ковчега. Пришел, спросил, Джексон ответил.              Специально пошел и узнал. День рождения. Да он сам забыл, уже много лет не вспоминал... А Белл узнал. Специально.              — Все-таки привязал.       — Нет, — без улыбки отозвался тот. — Ты очень будешь фыркать, если я скажу, что вот этот мне сделала Харпер? Для комплекта.              Беллами снова полез в карман, и Мерфи уже знал, что он достанет.       Второй браслет был черного цвета, и на самой широкой его части коричневыми стежками тоненьких кожаных шнурков была грубовато набросана морда какого-то зверя.              — Она новые ягоды нашла, черные, из них краска получается несмывающаяся. Сказала, мне такой больше пойдет. Я поверил... Это волк.              Волк. Мерфи читал о них. Сила, доблесть, отвага... Белл.              Мерфи отобрал у него браслет, нашарил застежку практически на ощупь, глядя Беллами в глаза, дождался, пока тот догадается замолчать и протянуть левую руку, чтобы Мерфи смог застегнуть черную полоску на его запястье. Беллами перехватил его ладонь, сжал в своей и стянул его на пол, осторожно придерживая за плечи.              — Никуда я от тебя не уйду, — сказал он. — Как ты вообще мог подумать...       Мерфи вспыхнул, не вырывая, однако, руки:       — Видел бы ты вас со стороны! А что я должен был думать? Я был уверен, что ты просто из чувства долга... ты же знаешь, что я не буду удерживать, если скажешь, что хочешь уйти.       — Угу, и еще пнешь, чтоб летел быстрее, да?       — Ну...       — Я тебя люблю, придурок, — серьезно сказал Беллами, и Мерфи задохнулся от его спокойного тона. От того, как он сказал. И от того, что он сказал. — И меня не надо привязывать. И клятв я давать не буду. Потому что и с тебя их не возьму. Все это фигня, я и так никуда не денусь. Пока не пнешь.              Они никогда не говорили этих слов. Как-то все и так было понятно, зачем вообще называть то, что всех устраивало. Мерфи никогда и не думал в эту сторону. Не ждал ни от кого, даже от Белла, даже после всего, что между ними происходило. Никогда не связывал эти слова с собой. Эмори в свое время тоже не говорила их. Может и правильно, потому что это было бы неправдой, а она врать тоже не умела. Как не умеет в этом врать Белл. И как не умеет врать сам Мерфи. А еще он не умеет произносить эти слова, так легко сказанные Беллом. Который научился делать для него браслеты. Ну и он научится. Говорить. Уж как получится.              — Я и не собирался тебя привязывать, — сказал он вслух. — И пинать тоже. Я собирался тебя отпустить. Потому что люблю.              Судя по совершенно сумасшедшему поцелую, которым его захватил Белл, получилось неплохо.