Капкан

Вару вздрагивает, когда алое брызгает во все стороны и пол озаряется брызгами, будто это – та недостающая деталь причудливой мозаики, без которой в этом месте не было бы никакого смысла. Всё тонет, вяжет по рукам и ногам, и он не понимает, как оказывается погребён в этой пелене безумных красных оттенков. Вару думает: когда всё успело зайти так далеко. Он не слышит, но чувствует чем-то, что люди зовут шестым чувством, а может, периферия настойчиво подсказывает ему, как в алых всхлипах тонет презрительный смешок. Их оставляют лежать на полу, открывая и закрывая рот, как выкинутых на берег рыб. Панорама жизни проносится перед глазами с бешенной скоростью, а сердце колотится где-то в глотке. Дверь хлопает. Первый звук, долетающий до помутнённого сознания, – знакомый скрип чёрных перчаток. Вару чувствует радость, какое-то успокаивающее осознание. А затем вскрикивает, скорее от неожиданности, чем от настоящей боли – ей не сравниться с простреленным плечом и сочащейся сквозь рубашку и пиджак тёмной кровью. Вместе с вскриком из горла вырывается пара капель, и он сплёвывает в сторону, пытаясь отдышаться. Рука Де’Карли дёргает его за волосы вверх, и когда Вару запрокидывает голову, ему кажется, что стены поплыли красным, а с потолка льёт кровавый дождь. Быстро проходит наваждение, но липкое ощущение стекающих по лицу сгустков остаётся, и Вару наконец замечает, что у него разбит нос. Тяжёлое тело Риккардо наваливается на него со спины. Что-то в этот момент заставляет его почувствовать себя защищённым. Рука стягивает волосы ещё сильнее, опрокидывая Вару на себя, отпускает, зарывается в спутавшиеся вихры. Ему хочется подставиться под эти гладящие движения, отвлечься от мысли, где они и что вообще происходит. Протекторат с его стороны искажает смысл происходящего до невообразимого, особенно когда шершавые губы касаются затылка, выпуская воздух из лёгких короткими промежутками куда-то в кудри. И только когда холодное дуло револьвера соприкасается с виском, до Вару наконец доходит смысл происходящего. И картина с её причудливыми сплетениями алых красок дополняется металлическим отблеском оружия в крепко сжимающей ствол руке. Если волк попадает в капкан, он отгрызает себе лапу, чтобы выжить. Жизнь давно перестала быть достаточной ценой. Теперь у них ставка на смерть. И после всего Риккардо не позволит победить в этой схватке Пику. Не позволит убить их. Нет. Он сделает это сам. Де’Карли из последних сил пытается унять дрожь, сковавшую в последний момент руку. Утешает себя мыслью, что это судорога; да, так и есть – реакция на боль должна быть незамедлительной. Вот только боли нет. Вместо неё – отсутствие тактильных ощущений и полнейшая прострация. Ему хочется спать. А может быть, просто плакать. Бессилие и усталость смешиваются в апатичное желание покончить с этим, пока Дон их не нашёл. Вару кое-как нашаривает его руку и сжимает, пытаясь сделать это как можно более одобрительно. Они всегда знали, что вместе идут на смерть. Они просто не ждали, что в один день смерть может прийти за ними. Скрываться от неминуемого было до отвратительного весело. Но пока они совершали спасительные перебежки, укрытия не осталось. Вару чувствует, как что-то тёплое капает ему за воротник. Он надеется, что это кровь, а не что похуже. Слёзы – для тех, кому страшно терять жизнь. Пули – для тех, кто уже потерял достаточно. Пули – для тех, кто больше не хочет потерять ничего. Пули – это как выход из замкнутого (барабанного) круга. Пуля вылетает. … И он просыпается как ни в чём не бывало в своей кровати, гасит в груди дыхание и вслушивается в то, как кровь шумит, закипая у него в ушах и расползаясь к нервным окончаниям покалывающим шипением. Пот струится по спине, лбу, капает с носа и разбивается солёным мускусом о его обветренные губы. Единственное, что напоминает об этом сплошном безумии, – колотящееся под глоткой сердце и крепко стискивающие одеяло руки. Вару привык. Как зверь привыкает на скотобойне к мысли о том, что ему не удастся убежать слишком далеко. В этих привычках столько смиренного, что становится тошно от самого себя. Он поворачивает голову в сторону, позволяя слипшимся волосам разметаться по лбу и шее. Взгляд жадно опоясывает каждый клочок проглядывающейся сквозь тонкую ткань пододеяльника фигуры, размеренно дышащей, будто под какой-то выверенный ритм. Вару знает: Риккардо редко когда удаётся уснуть ночью. Ещё он знает, что в этот момент Де’Карли ни на секунду не спит и вслушивается в каждый вдох-выдох, которые вылетают из разомкнутых губ мальчишки. Вару чувствует, как тот хочет, но усилием воли сдерживает себя от того, чтобы прямо в этот момент повернуться и встретиться с ним напрямую взглядом. Капкан, сдерживающий их, захлопнулся, и теперь они не хотят и не могут убежать друг от друга, скрыться, превратить смешавшуюся кровь в вино и выпить на брудершафт. Волк бы давным-давно отгрыз себе чёртову лапу и заковылял, оставляя на белом снегу кроваво-алый цвет. Вот только они не волки, и Риккардо скорее вгрызётся ему в шею, если их схватят, а затем рассечёт когтистой лапой свою, пока этого не сделали шавки Дона. Он встаёт, сминая грязную простыню, и вжимается в широкую спину Де'Карли, вытесняя его к стенке, и размеренный ритм, в котором они дышат, медленно затихает, пока он погружается в свой беспокойный сон. Вару бы в пору бояться спать, но он слишком привык к ощущению металла на коже и языке, чтобы это стало совсем обыденным. Чтобы запах мужского одеколона забивался в нос, а тело ныло от синяков и ссадин, полученных далеко не от паршивой отдачи браунинга. Чтобы металл, припрятанный в кармане на случай, если у них совсем не останется вариантов, не холодил кожу так мертвецки жутко. Он не боится спать. Вару боится, что однажды от этого сна он может и не проснуться.