Грядет новый мир

(Смиренный автор с плохим сенсором и космической скоростью письма ищет бету для ретроградного редактирования текста) Кто-то кричал мое имя. Этот крик казался мне очень далеким. В какой-то момент я подумал, что это мама будит меня в ненавистную мне школу. Но нет, голос был слабо похож на мамин и вообще-то был женским. Я безвольно лежал на земле, ведь у меня кончилось сразу все: мысли, желания, страхи. В ту секунду, когда я смирился с тем, что Енох не выжил, внутри меня вместо Джейкоба Портмана осталась лишь холодная ночная пустыня. Зачем вставать, зачем идти, если я больше никогда не поймаю его улыбку до слабых ямочек на щеках, если я больше никогда не буду назван придурком с такой странной для Еноха мягкостью? Я мог бы плакать. Пустота во мне была хуже слез. -У Джейкоба вся голова в крови! И что, если внутри меня все вымерло разом? Кровь – это не страшно. Страшно – это мясо вместо тела, которого я так желал. Страшно – это быть виноватым в смерти того, кого так пылко обожал. Перед моими глазами предстало знакомое до последней мелочи лицо, тоже измазанное пылью и кровью. Все же богатая у меня фантазия. -Похоже, он в шоке. Моя фантазия почему-то выглядела как Енох и даже разговаривала. -Я что, уже умер? – прошептал я, не особенно пугаясь. Когда-то все равно придется. – И прямо в рай сразу? - Думаешь, меня туда пустят? – Моя фантазия усмехнулась так, что я едва не заревел, как маленькое дитя. – Все живы, кроме, конечно, пустоты. Бомба улетела прямо в нее. Я медленно, черепашьей скоростью, осознавал произошедшее. У меня не было причин не верить моей правдоподобной фантазии. Постепенно мой разум набирал привычные обороты. Наконец я как будто очнулся, резко вдохнув. Меня ошеломили звуки окружающего мира: треск, плач, вой сирен и сыпавшегося песка. Я замахал руками, не понимая своего пространственного расположения, после чего я снова стал напоминать себе старину Джейкоба. В моем поле зрения появлялись странные дети, испуганные, в пыли, но целые и невредимые. В тот момент мне казалось, что кто-то охраняет нас. Не может не беречь, потому что мы пережили столько пустот, тварей, а теперь еще прямое попадание бомбы. Или мины. Я не разбирался в оружии. Вокруг все было усеяно осколками стен, и это показалось мне странным ровно до той секунды, как я посмотрел на свой свитер. Черт возьми, свитер из зверинца был попросту бронежилетом! Именно поэтому мы все остались невредимы. Бронвин бросилась искать девочек, а я вставал на ноги. Аккуратно, упираясь руками в землю, я сначала сел на колени, затем на корточки, убедившись, что моя многострадальная голова с этим справиться. Несмотря на то, что с болью я познакомился больше, чем хотелось, я был счастлив выжить в очередной раз. Пока до меня доходило, почему плачет Бронвин, я уже слышал, как Енох говорит о том, что нам нужно идти и что толку реветь о прошлом. Потом я поплелся за остальными, погруженный в самодиагностику, проверяя зрение, слух, осязание, целостность кожи. Конечно, не обошлось без дефектов, но, похоже, взрывная волна сотрясла мне мой мозг обратно, и чувствовал я себя вполне сносно. У меня не было времени подумать о том иссушающем отчаянии, что я испытал, вообразив себе, будто бы Енох умер. Если бы у меня была хоть секунда на это, я никогда не совершил бы своей страшной ошибки. Но нет, меня отвлекла дыра в девчонке, которая при этом ходила и говорила, как ни в чем не бывало, потом еще эта скорая и жестокий по-своему выбор мисс Перегрин. Клянусь, что как существо, близкое к смерти, я мыслил очень узко, и у меня попросту не было сил, может, желания думать о том, что я испытал. Как много раз я мечтал вернуться в прошлое и навесить себе хороших пинков за то, что я был таким недалеким неандертальцем. Или неандерталец и так был недалек? В любом случае, я обязан был обратить внимание на свою реакцию, но нет, черт возьми, мы должны были бежать дальше. Думаю, что моральный спор о карете скорой помощи занял всю мою доступную оперативную память. Особенно в тот момент, когда Бронвин обвинила Еноха в неспособности делать добрые дела. Я замер, не в силах поверить в то, что все они слепы к тому факту, что все мы живы только лишь благодаря ему. Я не думаю, что Еноха ее слова задели, ведь он точно знал, каким его видят остальные люди. Со мной было сложнее. Я не любил людей. Нет, серьезно, за что мне было их любить? Большую часть я, слава, богу, не знал. Мне были симпатичны странные дети, это так, но я видел, что в общении они такие же, как и все. Все мы доверяем первому впечатлению, подстраивая под него все свое отношение к человеку. Нам проще убеждать себя дальше, чем переоценить человека заново. Я не знаю, как Енох вел себя во время своего появления, скорее всего, как упомянутый им же ублюдок, но это ведь не означало, что он так уж ничего не делает для остальных. Конечно, тех, кому он искренне предан. Эмма кричала, устыдившись, что они не такие, как Енох. Господи, я просто стоял и смотрел, как они все отрекаются от него только из-за того, что сказала незнакомая девчонка. В Енохе не было абсолютно никакой реакции, его лицо было привычной маской, и я не смог догадаться о том, что он думает. -Это неправда, - пробормотал я, встав плечом к плечу рядом с ним. - Давай без этого. Они действительно не такие, как я, - спокойно произнес он. – А уж ты тем более. - Почему ты никогда не пытаешься защищать себя? – никак не мог успокоиться я. - От чего мне защищаться? – искренне удивился Енох. Я вдруг заметил, что на его лице проступают мелкие порезы. Не так уж идеально мы перенесли этот взрыв. – Они говорят правду. - Да это же не так, - совсем уж слабо возразил я. - Почему? Это же их правда, - пожал плечами Енох. – Ты ведь не горишь желанием опровергать их веру в тебя, я прав? Я кивнул. Полностью. Потому что это бессмысленно, если они приняли мою отсутствующую силу как аксиому, опираясь только на моего деда. Только вот я не старался поддерживать их мнение, тогда как Енох с готовностью подкидывал им новые и новые поводы для этого. -Я ничего не понимаю в общении, - признал я, отряхивая свой свитер от пыли и мелких осколков. Енох продолжать разговор не стал. Видно было, что он скучает, наблюдая за этой перепалкой с неуязвимой девочкой. Ему было абсолютно все равно на ее судьбу. Я рискнул прислушаться к себе. Чтобы не портить отношения с остальными, я должен был гореть желанием взять ее с собой, но в действительности мне тоже было все равно. Я воспринимал ее как декорацию, как бы грубо это не звучало. Я боялся за себя, за Еноха, за тех, кого любил мой дед и начинал любить я, но эта девчонка? У меня, наверное, просто отсутствовало кастовое сознание странных. -Мы теряем время, - прошипел Енох, хватая Эмму и Бронвин под руки. Странный голубь уже натягивал шнурок в нужном направлении, и всем нам вскоре пришлось ему последовать. Произошедший эпизод с этой странной девочкой оказал гнетущее впечатление на большинстао из нас. А я же шел и эгоистично радовался тому, что я жив и по-прежнему имею возможность идти, дышать и мыслить. Я шел, прислушиваясь к себе. Кушать хотелось, но не людей. - Как только эта имбрина поможет мисс Перегрин, она сможет отправить тебя домой! – произнесла Эмма, поравнявшись со мной. А вот об этом, черт возьми, я и не подумал. Я посмотрел на нее скептически – кто знал, сколько добираться до имбрины и жива ли она, так что я попросту выкинул это из головы. Кто, ну кто мешал мне подумать об этом раньше? Я совершил много ошибок, которые только несколько лет спустя смог признать и представить на суд своей совести. И хотя в конечном итоге эти ошибки не помешали мне, в будущем навсегда остался шрам от того, что я сделал. Время не вылечило этот момент, и доверие никогда не было вновь сшито до последнего миллиметра. Шаг за шагом я приближался к тому разговору, который я вспоминал все эти года. Когда на очередном перекрестке голубь замер, Енох не сдержался и сообщил, что лично поджарит эту пернатую тварь, после чего мы наконец продолжили путь. Болезненное восприятие девочек оскорбилось его жестокостью, но Еноху было абсолютно плевать на их тонкую душевную организацию. Я не был шокирован этим заявлением, ведь цель была достигнута: мы прошли дальше. Когда мы спустились в подземку, я чуть не умер от счастья, что больше не придется идти пешком. Потом до меня дошло. Сороковой год, война, какая, к черту, подземка. Вид туннеля меня уже не волновал. Я поискал взглядом тварей, но нет, ничего похожего на их жажду крови. Дети брезгливо осматривали пути. Выбора не было, и, как сказал Енох, мы были обязаны собрать на себе геолокационную коллекцию дерьма в этом путешествии. Он был прав. Воняло многолетними испражнениями. Но чертов голубь тащил в темноту, и мы сгруппировались, чтобы войти в нее. Не думаю, что я боялся темноты. Я боялся неизвестности. Что-то мне припомнилось, связанное с этим, и я спешно вытащил Еноха к себе, чтобы идти впереди вместе с ним. Енох явно не горел желанием разделить со мной участь первопроходца, но все же остался. Полагаю, сыграло роль то, что я держал его за руку. Енох не любил темноту. Да, он предпочитал сумерки, да, с огнем свечей, да, он чувствовал себя спокойнее в компании мертвецов, но здесь их не было. Здесь была только тьма и вонь. Я сжал его холодные пальцы, и мы двинулись во тьму. Огонек Эммы почему-то помогал не сильно, и мы постоянно обо что-то спотыкались. Наши ноги хлюпали, и лучше было не думать, чем. Крысы бросались в разные стороны, и их писк вскоре начал давить на уши, ведь они тут же собирались за нашими спинами, чтобы напасть, когда мы ослабеем. Я не чувствовал пустот вообще, и от этого мне было гораздо спокойнее, чем остальным. Я прижал ладонь к ладони Еноха, делая вид, что это я хочу держать его так сильно, а не он. Он переживал. Я улавливал это какими-то усиками своего шестого чувства, которое точно так же тянулось к Еноху, как и весь я. Я также знал, что другой рукой он крутит зажигалку в металлическом корпусе. Она иногда едва слышно щелкала. Наверное, если бы я в прошлом уже спасался от стресса сигаретами, или последовал бы моде, я бы тоже снова закурил. Я его не винил. Да, я ненавидел этот запах и этот вкус, но я допускал, что Енох ищет резерв для того, чтобы двигаться дальше. Мне ведь было легче. Моим резервом был он. И как же давно я не целовал его. Впрочем, гнилые тоннели метро не очень подходили для этого, так что я довольствовался тем, что поглаживал большим пальцем его худое запястье, различая кости под кожей. Мне было, в общем-то, не страшно идти здесь, просто неприятно. Мы шли и шли, а тоннель все никак не заканчивался. Оливия заныла, что она устала. Даже огонек Эммы стал еще слабее. Наконец мы достигли какой-то развилки, где нас встретил яркий свет. Поначалу я обмер, подумав, что это поезд. Но нет, всего лишь вход в петлю. И по новым рельсам под моими ногами я понял, что оказался в будущем. В моем настоящем. Новый рев и порыв ветра подсказал нам, что поезд близко. Но это был не привычный мне обтекаемый, а какой-то миниатюрный паровоз. И я расстроился, довольно сильно. Мы были снова в прошлом. Я размышлял, почему же я так расстроился, ровно минут пять, пока мы не увидели дверь с кодовым замком. Я был удивлен тем, что устроила мисс Перегрин. Перепалка, последовавшая за этим, привела меня в еще большее удивление. -Это просто тупой голубь, какая разница, - утомленно пробормотал Енох. О, как я был с ним согласен. И это было подозрительно, ведь я всегда был против боли и убийства. Наверное, Ентх был заразен и покусал меня специально, чтобы я превратился в его подобие. - Может мисс Перегрин так перестраховалась, чтобы нас никто не нашел, - предположил я, и драка стихла, но не прошла незамеченной. Мы попали в рай Горация. Тут была куча одежды, и я с радостью бросился переодеваться. Пиджак и брюки были неудобны для меня, но выбора не было. Еноху повезло больше, и ему досталась старомодная рубашка, которая хотя бы давала ему возможность шевелить руками. Я жадно подглядывал за ним, пока он переодевался. Я подождал, пока все закончат, ведь демонстрировать свое пятнистое тело мне не хотелось. Синяки от зубов Еноха все еще не прошли, и у меня словно была гематомная ветрянка. Я намеренно не отпустил Еноха, чтобы он посмотрел на то, что натворил. Его это смутило на какую-то долю секунды. -Обновить? – поинтересовался он, и я усмехнулся. Нет, ну в том, что я желаю повторения, я не сомневался. С продолжением. В безопасном месте, где никого не будет, но не за тонкой же ширмой в комнате, полной людей. Но я был безрассуден, по моим внутренним ощущениям прошел век с того момента, как я прикасался к нему. Он тоже считал, что здесь не место и не время, но я его проигнорировал. Так великолепно было обнять его, такого якобы недоступного в этот момент. У меня было ощущение, что я вернулся домой. Я полагаю, это и было началом конца. Я подумал, что отныне и навсегда он – константа в моей жизни. Опасность быть застигнутыми меня очень волновала, но времени на поцелуй не было. Да и вряд ли я был так уж чист и приятен для поцелуев. Но мне хотелось дозы Еноха. Хотелось? Нет, я умирал без этой дозы. Кто-то позвал нас. У меня были секунды. В блаженном удовольствии и с долей ехидства победителя я прижался губами к коже под его ключицей, отодвинув ворот рубашки. Я сжал ее зубами, с таким трудом приказывая себе не откусить от него кусок. Я не знаю, все ли влюбленные в душе такие каннибалы. Его рука тут же дернула меня за волосы. У него был какой-то обиженный вид. -Тебе можно, а мне нельзя? – улыбнулся я, чувствуя себя подзарядившимся. Может, я просто был потомком графа Дракулы? Енох потер место укуса и застегнул рубашку до конца, оберегая свое тело от всяких голодных психов. Я улыбался во все тридцать два зуба. Я сиял ярче лампочки. Да по моему виду даже слепой бы сказал, что я делал там за ширмой. Хорошо, что странные дети не были испорчены так, как я. Я посмотрел на Еноха. Мне показалось, что его взгляд чуть потеплел. Я был готов танцевать от восторга. Я мечтал о том времени, когда мы оба будем достаточно чистыми, чтобы не избегать поцелуев. Удивительно, но мы попали в атмосферу, очень сочетавшуюся с моим настроением. Это была ярмарка. Цветастые шатры, яркие ленты, дым от костров с привкусом копченого мяса, яблоки в карамели, жареная кукуруза. Часть этой атмосферы дожила и до моего времени. Меня ужасно воодушевил факт существования туристических петель. Я бы мечтал путешествовать по ним. Мне представлялись они курортами для странных, пока мне не сообщили, что это исторические моменты, а не вход в санаторий. Ярмарка мне нравилась, а вот люди – нет. Клоун особенно. Куда бы я не посмотрел, он вылезал из-за каждого угла. Не поймите меня неправильно, я их не боюсь, но кто их любит после Стивена Кинга? Тут и там поджигали, жарили, пили и орали, кто-то дрался, а земля здесь была смесью человеческих и лошадиных испражнений с красками крови и иных, отвратительных жидкостей. -Меня это начинает умилять, - отозвался Енох. Я едва подавил смех. В самом деле, сколько можно, хоть раз прошлись бы по нормальной земле, так нет, вечно в самом дерьме. По уши. Воняло ужасно. Чем дальше мы углублялись в ярмарку, тем сильнее воняло. У меня щипало глаза. Я жаждал кислорода. Моя одежда мне ничем не помогала, ровно как и руки. Я вытащил край свитера, но и он пах не лучше, моим собственным потом. Все морщились, кроме Еноха. Он от природы обладал похожим выражением лица. Кто-то орал про средство для потенции, кто-то обещал вылечить чесотку. Ужасное было время, надо думать, сказал я себе и поежился. Странные понятия о туризме у странных людей. Хуже всего то, что мы были детьми. Каждый из нас должен был противостоять тяге к конфетам, ярким вещицам, музыке и представлениям. Я потонул в осознании самого факта путешествия во времени, а вот остальные то и дело терялись у лотков. -Ну и куда нам идти? – возмутилась Эмма, когда ее какой-то счастливый обладатель нового ожога посмел облапать. - В балаган, конечно, - ответил Енох, как само собой разумеющееся. Я не понял, о чем он, пока не увидел купол, как у цирка. Он же прервал все разговоры о том, что надо заплатить. С лицами, полными презрения и уверенности – проще говоря, каждый из нас состроил из себя Еноха - мы пробрались внутрь. Я был поражен тем, что увидел, потому что допустил вероятность странности, а не фокуса. Эти люди могли так в любую секунду, а не только на глазах зрителя с помощниками и бутафорией. Мы поступали глупо, спрашивая у всех направо и налево про имбрин, но ничего более путного никто из нас не придумал. Я начинал уставать от того, насколько недружелюбнв эти люди. Они либо рассматривали нас с жадным интересом, либо сравнивали с грязью под ногами. Забавно, что мы так отчаялись, что поверили словам какого-то мальчишки и поперлись по незнакомой местности искать два слова, которые могли означать что угодно. Мы бродили по городу, не менее грязному, чем виденные нами раньше места. Я вдруг подумал, что крики экологов моего времени выглядят здесь, среди домов, черных от осадка угля, как минимум смешными. Тут повсюду были источники заражения, а река представляла собой канализацию. На краткий момент я почувствовал себя, как человек, страдающий обсессивно-компульсивным расстройством: мне хотелось мыть руки как минимум пятьсот раз подряд. Чем серее становилось небо над нами, тем больше мы уставали, я хотел домой, в тепло, чистоту, уют и безопасность, я мечтал о еще не слабее пустоты, а еще о том, чтобы проспать сутки, обнимая Еноха. Не знаю, почему это вдруг стало так важно, но воспоминания об утреннем тепле в поезде было так же заманчиво, как воспоминание о биг маке. Хотя я никогда не страдал по такой пище, мой организм испытывал такой дефицит калорий и жира, что я буквально мечтал о бургере, картошке и коле больших размеров. Я мечтал обожраться до тошноты. Я шел по одинаковым унылым улицам, слушал лязг примитивных машинных устройств, угадывал ржание лошадей и рисовал себе идеальную картину утра. Не знаю, реальна ли она была, но я бы сгорал от желания проснуться в своей комнате летом, с открытым откном, из которого доносится прохлада и слабый запах блинчиков, которые моя мама умела жарить, что было странно для богатой леди, хотел бы спокойно умыться и вернуться в постель, не беспокоясь о том, что за эти короткие секунды у меня украдут Еноха. Я будил бы его, веселясь от того, до чего он походил бы на сонную панду своими синяками под глазами, подлезал бы под одеяло холодными руками, которыми только что умывался, и вампирил бы это неповторимое тепло отдохнувшего тела, пока он ворчал бы на меня и отказывался бы вставать. Я так увлекся своими фантазиями, что налетел на вставшую столбом Эмму. Удивляться было чему – посреди жаркого лета дом на улице был целиком погружен в лед. Ну, можно было и не гадать пять минут, и так было понятно, что это нужное нам место. Только имбрины там, похоже, уже не было. В общем-то, мы пытались пробраться внутрь всеми способами, которые только пришли на ум. -За каким чертом нам мороженная имбрина? – произнес Енох, и Эмма принялась отчитывать его за то, что он роняет весь дух нашей компании. - А что, ему еще есть, куда падать? – вскинул брови Енох. – Не будь дурой, это же ясно как день, что она мертва. - Нет, нет, - и Оливия бросилась звать имбрину, устроив целый спектакль. Вздохнув, я приготовился к толпе тварей. Но нет, только одна женщина в плаще подошла к нам спросить, в порядке ли малышка. Ожидал ли я, что эта женщина превратиться в птицу? Нет конечно, я бы умер от удивления, если бы не обещание Еноха вечно меня воскрешать. Мы поспешили за ней, боясь даже поверить в наше счастье. О, как я радовался. А ведь мог бы дойти задним умом, что эта имбрина – ключ ко спасению мисс Перегрин. Ключ к моему возвращению домой. Если бы я задумался раньше, я бы никогда не позволил усталости и лишениям победить меня. Но нет, я всегда думаю слишком поздно. Я отвлекся на счастье от того, что мы нашли живую имбрину. За короткий разговор с ней мы избавились от груза нашего удачного, но чрезвычайно трудного путешествия к ней. Ее взгляд был полон тепла и доброты, так что даже Енох позволил себе расслабиться. Хотя рассказ наш был несколько нелогичным, и каждый из нас орал то, что запомнилось нам больше всего, я вдруг понял, что остальные не просто не оценили, они даже не заметили вклада Еноха. Вспоминал и я. Тяжесть овечьей силы. Выстрел в Голана, сделанный рукой Еноха вдоль моей руки. Его ранение, спасшее Милларда. Все в моей голове относительно путешествия было связано с Енохом, но ведь я был в него влюблен, что я еще мог запомнить, кроме того, как великолепно играл он свою роль нашего охранника. Я заметил, что Енох молчал. Может быть, он тоже пытался осознать пройденный путь. Боюсь, что я был полностью согласен с тем, что мы не солдаты. Чудом живая имбрина не желала подставлять нас под угрозу, а вот ее маленькая армия брала нас на слабо. Енох считал, что спасение мисс Перегрин – наша конечная точка. Мы стояли перед возмущением этих странных циркачей до последнего, трезво оценивая собственные силы. Да, может быть, в каждом из нас был колодец силы, как у этой Алтеи, но он не поможет мне уничтожить всех пустот, даже если я разом их всех увижу по всему земному шару. Даже если Енох получит доступ ко всем мертвецам, без сердец он ее сможет собрать из них армию. Эмма могла бы послужить странным людям, да, и Бронвин. А мы же были слабые, мы и Гораций. Поэтому когда он высказал свой нелепый исход событий, я, конечно, возмутился его наивностью, но не смеялся. То, что мы слабые, не значит, что нас не будут трогать. Когда нам показали тех, кого вернули от тварей, мне захотелось бежать. Это было природное, чистое желание, основанное только на инстинктах. Я вдруг узнал, что есть вещи похуже смерти. Миллард объяснил нам, что произошло с этими несчастными, и у самой страшной казни появилось название – лишение странной души. Пятка меня совсем не смешила как эпицентр моей странности, а вот угроза расстаться с рассудком – очень. Я похолодел настолько, что даже устроенный Эммой нам всем горячий душ не помог. Алтея создала стену изо льда, такой конфигурации, что Эмма могла топить ее одной рукой, а другой – греть, и эта вода спускалась по импровизированному шлангу на того, кто по очереди должен был мыться за ширмой в широком тазу. Еще никогда я не обходился таким миниатюрным количеством воды и мыла, но во второй раз я понял, чем человек отличается от зверя: он не может существовать нормально, не моясь. Хотя, если честно, иногда я встречал в подземке таких вонючих личностей, рядом с которыми свиньи были чистоплотнейшими созданиями в мире. В общем, нам просто становилось лучше. У странных циркачей нашлись старые вытертые халаты разных размеров, целый ворох, из которых они сооружали себе постели и в которые заматывались, чтобы не замерзнуть здесь. Мы отвоевали себе угол, в котором тут же накидали эти халаты так, чтобы собрать подобие постели. Девочки устроили свое совещание, обсуждая, стоит ли им принимать участие в крестовом походе странных против тварей. Мальчики совещались отдельно, и я хотел принять участие, когда Енох оттолкнул меня. Этим он вызвал удивление у Хью и Горация. Удивлен ли Миллард, я, к сожалению, так и не увидел. -Нужно поговорить, - только и бросил он, первым выходя в коридор. Мы некоторое время заходили в комнаты, ища подходящую. Наконец нашлась одна, похожая на чулан. Здесь было темно, и только узкая полоска света падала на лицо Еноха, когда он встал напротив меня. - Хочу кое-что прояснить, - произнес он зло. Я растерялся. Когда я успел разозлить его? – Ты не имеешь права принимать участие в обсуждении наших действий до тех пор, пока не примешь решение. Я молчал. Похоже, что для меня наступил переломный момент. Я хотел бы сказать ему, что влюбленность в него пересиливает желание жить, но в это невозможно было поверить. Я бы не поверил. В общем-то, в этом была между нами колоссальная разница: ему было нечего терять ради меня, кроме собственной жизни, которую он не ценил, а я должен был оставить все, чем я жил и обманывал себя, успешно, кстати, ради человека, которого не знал даже недели. Да, я был влюблен, сильно, пожалуй, до сумасшествия, и я мог бы с пылкой отцовской самоотверженностью заявить, что это любовь, но часть моей матери внутри меня твердо давала понять – я не имею права так утверждать. Мне было холодно, и я устал, голод мой не утолялся этой жалкой едой, я пострадал от черепно-мозговой травмы, я видел смерть, трупы, я убивал. Разве недостаточно этого было, чтобы просто хотеть домой? -Когда ты родился, Енох? – спросил я грустно, ведь только так я мог объяснить ему, почему я должен уйти. - Третьего декабря девяносто второго, - произнес Енох, смотря на меня в упор. Тысяча восемьсот девяносто второго. Чуть больше, чем сто двадцать лет жизни. -Мне семнадцать, Енох, - с трудом прошептал я. – Не сто семнадцать. - И что дальше? - Я хочу повзрослеть, - и это звучало гадко по отношению к Еноху. Он действительно мрачно смотрел на меня. Я не хотел объяснять, потому что это прозвучало бы жалко. Получалось, что я воспользовался им. На самом деле все внутри меня разрывалось от боли, и его взгляд топтал остатки меня. Я должен был вернуться домой, чтобы проверить, не является ли Енох просто моей первой любовью, сила которой только в новизне чувств. Я должен был оторваться от него сейчас, чтобы не совершить ошибку, которая была бы страшна для нас обоих. Что, если у нас не получится? Разница между нами более ста лет. Да, я не чувствую ее, но кто знает, в каких мелочах это проявиться. Пыл отца во мне дрался с благоразумием матери. Если я люблю его, я вернусь, несмотря ни на что. - Твое право. Ничего в его лице не выдало реакции Еноха на мое решение. Лучше бы он ударил меня, чем согласился. Я лично перерезал веревку нашей связи, отстраняясь от него. Тогда я считал, что так будет правильнее. Я не знал, что любви не нужна пауза, чтобы стать реальностью. Любви нужны испытания. -Я вернусь домой, - пробормотал я срывающимся голосом. И если я не умру от тоски по тебе, то я напишу извинения. Не нужно было подпускать меня к себе. Я все всегда ломаю. – И больше всего на свете я буду ждать твоих писем. - А я что, должен ждать твоего царского решения? – Ярость Еноха пробила ледяной его тон. Я вздрогнул. – Сидеть и ждать, пока ты решишь, достоин ли я твоей устроенной жизни там? Я переживу тебя, Джейкоб. - Я не, - я провел рукой по лбу. В узкой полосе света я видел лишь часть его лица. Как же больно было смотреть на него сейчас. – Я думаю только о тебе, постоянно, даже если меня будут пытать, мне будет больно только потому, что я не буду знать, где ты и что с тобой. - И поэтому нужно уходить? – Я больше не мог выносить всего этого. В его голосе что-то дрогнуло, этот треск я ощутил всем своим сердцем, словно сломался пополам я. От этого я возненавидел себя еще больше. Миллионы подростков не думают головой в семнадцать. Но мне просто нужно было поступить как хороший мальчик. А я плохой, слишком плохой. - Я боюсь, что этого не хватит надолго, - сказал я себе под нос, опуская взгляд. – Что все это сгорит в один день, и я буду еще большим уродом тогда, чем сейчас. - А если нет, Джейкоб? Я не хотел слышать его таким. У меня было ощущение, что я топлю верного мне щенка. Меня тошнило от самого себя, я ненавидел свою упертость, я делился на две части так явно, что психический диагноз был не за горами. Мои руки дрожали, когда я закрывал глаза, чтобы не дать им пролить позорных слез слабости. -То я совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Я благодарил все, что только можно, за тьму, которая скрывала эти следы моей трусости и слабости с моих щек. Смотреть на Еноха было выше моих сил. Я скорее пристрелил бы кого-нибудь в упор, чем посмотрел бы на него. Я признался ему в том, что не знаю, люблю ли его. Я говорил правду, горячую, ненавистную, неправильную правду, от которой мое тело сжималось от отчаяния и сожаления. Я должен был укротить свое эгоистичное сознание. Так лучше. Так правильно. Чем раньше я прерву это, тем меньше боли испытаем мы оба. Но разве бывает боль сильнее, чем эта, которую я чувствую каждым сантиметром своего тела? От этой боли мое сердце бьется неправильно, неритмично, и я больше всего на свете хочу, чтобы он запретил мне уходить. Если бы он приказал мне, пригрозил, причинил боль, я бы убедил себя, что мне страшно уходить от него. Но Енох не мог так. Он просил меня об искренности, и я был предельно честен. Я достаточно уважал его, чтобы не врать. -У меня есть хоть один шанс? – Он не договорил, но я так прекрасно знал, о чем говорит Енох. Я кивнул. Правда – это все мое оружие. Я слышал, как глубоко он вдохнул. Его холодные руки легли на мое лицо. Шрам от того, что видела эта кладовка, не заживет больше никогда, потому что всю свою жизнь я буду помнить то, во что превратил его своим неосторожным кивком. Я должен был прекратить все это, но что за вид насилия над собой, когда желаемое проситься прямо к тебе, а ты должен отвернуться? Я не мог. Если я был слабым во всем, почему я должен был быть сильным перед своими желаниями? Внутри меня все кричало о том, чтобы я не трогал его. Потому что если я хоть на миллиметр трону его, то мое здравомыслие полетит ко всем чертям. А я ведь уже причинил ему боль, идентичную своей. Отказаться от решения сейчас значило сделать эту боль бесполезной. Но губы Еноха на моих губах были такими мягкими, такими горячими, что только сумасшедший не ответил бы ему. Мое тело кричало о желании быть с ним каждую секунду, мой разум тонул в нежности, которую я испытывал к нему с нарастающей силой, моя логика буксовала перед его недостатками, которые я обожал еще больше. И только благоразумие делало меня Джейкобом Портманом, человеком, отказавшемся от подарка судьбы. Благоразумие не могло управлять моим телом, и поэтому я сдался через несколько секунд, отвечая ему в этом медленном, непривычном для Еноха ритме. Мои руки легли на его плечи и съехали по спине, я поддался его рукам и прижался к нему, мечтая, чтобы меня стукнула селективная на рассудительность амнезия. Если бы я забыл о том, что правильно, я мог бы наслаждаться этим каждый день. Я мог бы жить Енохом. От его горячего дыхания над моими губами мне было жарко посреди этого гигантского ледника. Отключите мне этот идиотский центр в моей голове, ведь мне так хорошо с ним. Ведь за желания, рожденные его прикосновениями, меня никогда не пустили бы в Рай. Я шарил руками по его телу как в последний раз. Это и был последний раз. Я хотел впитать его руками как можно больше, все его худощавое, но все же более сильное тело, чем мое. Все, что вмещало в себя Еноха, я обследовал руками и губами, языком и зубами. Он прижал меня спиной какой-то полке, и я разрывался между желанием поцеловать его и прикусить кожу на его шее, забирая с собой его вкус. Он решил это за меня, обрывая всю разумную деятельность глубоким поцелуем, заставившим меня схватиться за его плечи. Я бы никогда не поверил в то, что грязный, глубокий поцелуй заставил бы меня орать от невозможности осмыслить происходящее. Я был бы близок к этому, если бы не тело, которое предательски, инстинктивно отреагировало на него. -Господи, Енох, - прошептал я сухими губами, подставляя ему свою шею. От его языка, вырисовывашего одному ему понятные узоры на моей коже, мне было щекотно и холодно, но от его губ, рук и всего жаркого, гибкого тела я горел настоящим пламенем. В моем сознании был водоворот из сопротивления и подчинения. Сила моего желания была так велика, что я не сомневался – если я не уйду, мы потерпим крах, потому что в этом дьявольском сочетании меня и Еноха мы попросту сгорим без возможности возродиться. Мы уничтожим друг друга без шанса на замену, потому что никто и никогда не сравниться для меня с Енохом. Мне было плевать на то, что наш импровизированный душ едва ли сделал нас чище, и чем ярче, чем сильнее был его запах, тем больше я хотел близости. Порочной, постыдной, любой. Я не помнил, чтобы в прошлый раз это сумасшествие приобрело настолько угрожающий характер. Его рука закрыла мне рот, чтобы я не отвлекал его поцелуями. Другой рукой он прижал мои запястья вверх, останавливая любые мои попытки коснуться его. - Пожалуйста, - шепотом, похожим на заклинание, произнес он. Я бы сдался и плюнул на все, если бы я видел выражение его лица в тот момент. Я не знаю, чем внутри себя я прикрылся, чтобы не страдать от его унижения. А ведь он унижался передо мной, снизойдя до просьбы. - Не надо, - прорычал я прямо в его ладонь. Он не отпускал меня, и я дергался, сопротивляясь ему. Я не хочу запоминать то, что ты был слабым передо мной. Я хотел запомнить тебя настолько сильным, насколько никогда не стать мне. Я замотал головой. Он позволил мне говорить. – Не делай этого, - повторил я, вжимаясь лбом в его лоб. Как же я хочу уметь видеть будущее. Я тушу огонь, который мог бы сделать мою жизнь самой яркой, самой счастливой и полной смысла. Я убиваю себя, лишь бы сохранить его. И эти просьбы делают мои попытки бесполезными. Енох отпустил мои руки. Я тут же протянул его к себе, стараясь выдавить из себя то, что навсегда отрежет меня от моего источника жизни. -Я не знаю, люблю ли я тебя. Я должен был сказать, что схожу по нему с ума, что хочу его и телом, и душой, но это была бы декорация правды. Я доверял ему и верил в него. Еноху не нужны декорации. Он кивнул. Я попробовал поцеловать его, ожидая, что он ответит мне. И он ответил. С горечью, с безнадежностью, с ненавистью, но ответил, потому что даже если у нас не было будущего, у нас хотя бы было сегодня. Я первым опустился на пол, благодаря и проклиная темноту одновременно. Мне было страшно бы со светом, и в то же время я хотел видеть его. Еноха. То, от чего я добровольно отказываюсь. Он устроился на моих бедрах, и я старался высказать ему очередным, тысячным поцелуем, которому никогда не стать миллионным, что он стоит всех Джейкобов на свете, что это моя вина, что я дефектен, потому что знаю, что такое ответственность. Я не хочу рушить его жизнь. Не сильнее, чем уже сделал это. Мои пальцы скользили по пуговицам его рубашки. Лишь когда мы столкнулись руками, я понял, что он помогал мне. Хуже всего было то, что во всем, что между нами было в этой темноте, не было уже ничего, кроме горечи. Я помню только ее, как она тушила огонь желания к нему, делая все это просто моей обязанностью. Я знал, что он идет на это потому, что его собственное тело тоже не подчиняется ему. Уж лучше бы я стал для него близок тогда а зверинце, чем сейчас. Это было бы что-то необыкновенное, и в пылу восхищения им я мог бы сделать что-то вне своей морали, лишь бы доказать ему, что он светит мне ярче чертового солнца. А сейчас я почти ничего не мог ему предложить, потому что это был всего лишь утешительный приз. Я гладил его, забираясь руками под рубашку, я хотел забрать весь его жар с собой. Мне никогда больше не удалось проверить, может ли хоть кто-нибудь так много значить для меня. С того самого первого раза я был верен ему, как и он мне. Я задаюсь вопросом, как мне удалось сломать столько всего в Енохе, в том числе и его верность себе и своему телу. Он пустил меня к себе во всех возможных смыслах. Его руки поднимали мой свитер. Внутри меня все сжималось не потому, что его руки так потрясающе скользили по моей коже. Я понимал, что он все равно пускает меня к себе, несмотря на мое болезненное решение. У меня кружилась голова, когда я обнял его, уткнувшись носом в его обнаженное плечо. Любая наша близость могла быть фантастической, такой, для которой не найдется слов описания. Я умирал бы от желания стать с ним единым существом, потому что во мне было слишком много чувства для одного. Но вместо этого я умирал от осознания, что я теряю его по своей воле. -Ты не должен разрешать мне, - прошептал я ему на ухо. Сколько бы я ни обнимал его без одежды, этого всегда было мало. Он был потерянной частью меня, но я не верил в это. - Тогда я останусь навсегда лишен этого, - ответил он мне. Даже с болью внутри я слегка вздрогнул, когда его губы задели мое ухо. - Еще будет кто-то более достойный, чем я, - постарался как можно более оптимистично сказать я. Господи, я убил бы любого, кто коснется его. Как я мог продолжать верить в то, что хочу домой, если я был способен на убийство при одной лишь мысли, что кто-то когда-то посмеет хотя бы взять его за руку? -Не будет никакого другого, - усмехнулся он мне в плечо. Я дышал запахом его волос, как истеричка в бумажный пакет. – Сто двадцать лет не было и больше никогда не будет. Я хотел бы умолять его не говорить так. Мне было очень неприятно это слышать, я чувствовал себя трусливым подонком. Он чуть пошевелил бедрами на моих бедрах, и я сжал его сильнее в своих руках, понимая, чего, в общем-то, я хочу. Мои руки опустились на его живот. Я ощущал, как напряжены мышцы под моими руками. Я мог только мечтать о том, что когда-нибудь смог бы сделать для него все возможное, а не так, наспех и в темноте, в холоде и на прощанье. Он уперся руками о полку позади меня, и я дышал следом за его частыми, прерывистыми выдохами. Если бы я умирал от желания, я бы даже не запомнил этого. Если бы я делал это при свете, я был бы сравним с помидором, но так, во тьме, все это было нереальным сном. Мои пальцы нашли пуговицу на его штанах. Своим бесполезным шестым чувством я ощутил, как он прикусил губу. Это была не просто догадка, я знал, что он сделал именно так. Это было также страшно, как сражаться с пустотами или тварями, только цена здесь была не жизнь. Здесь вообще не было цены. Здесь было или да, или нет. Я выбрал да. Мои пальцы прошли нелегкий путь из слоев ткани, но заблудиться было бы негде. Я уже касался его сердца. Почему же я так нервничал? Кончиками пальцев я проводил по горячей коже его возбужденного члена, но мои подростковые гормоны смолкли в ту же секунду, когда я услышал его тихий вздох. Он доверился мне, а я тут страдал свой двуликой моралью. Я положил руку на его щеку, мягко привлекая к себе. Мне было непривычно двигать рукой в ином ритме и с другого ракурса, нежели бывало в моменты моего уединения дома, но этого было достаточно, чтобы он не был в состоянии отвечать на мой поцелуй. Он был прекрасен в этом своем разодранном состоянии. Я мечтал увидеть его лицо, его стыд пополам с удовольствием, единственным, что я был способен ему подарить. Удивительно, но эта ситуация была одной из тех немногих, где я чувствовал себя увереннее его. Енох вряд ли хоть что-то знал о вариантах взаимоотношений двух парней, да и я в жизни этим не интересовался, но в моем времени секс как-то потерял свою священную укромность. Чего мне было стесняться, если в каждом втором фильме и третьем телешоу это демонстрировали или говорили об этом? Конечно, растущая толерантность еще не пробила дорогу нетрадиционным отношениям, но мне хватало ума догадываться, что кардинальной разницы нет. Его неосведомленность нравилась мне так же, как и его искренний, полный смущения ответ. Его пальцы сжали мое плечо. Мне было больно, но я настолько был занят фиксацией его реакции, что забыл о том, что существую в своем собственном теле. Я ничего не видел, только полутени, оттенки серого, но мое восприятие Еноха обострилось так, что я словно видел его до мельчайших деталей. Всю жизнь я думал, что подобное будет отвратительным и стыдливым, но ничего такого я не ощущал. Наоборот, я подбирался ближе к нему, исследуя неизведанную территорию Еноха, способного на близость. Вряд ли я понимал, что делает моя рука. В конечном счете, это было неважно, ведь я жаждал не просто вызвать недоступное ранее удовольствие, я мечтал раскрыть Еноха. Я настолько отвлекся на его сбитое дыхание, на попытки целовать его, наслаждаясь спутанностью его сознания, что не заметил, насколько сильно моя рука сжимает его член, насколько быстро я двигаю ей. Я безошибочно уловил тот момент, когда Енох перестал реагировать на мои попытки вернуть его в реальность. Мне казалось, что его пальцы продавят мне руку до кости. Все, что он переживал, он переживал это молча. Я не мог видеть его лицо, не мог слышать, но я разделил этот внутренний взрыв вместе с ним. Мне было все равно, довольно мое тело или нет. Внутри я уже пережил ощущения, которые с натяжкой можно было назвать оргазмом, хоть и перенятым, хоть и без физических ощущений. Я дышал так же часто, как и Енох. Он отстранился от меня, приводя себя в порядок. С этим ему было проще. Он не сказал мне вообще ничего, вероятно потому, что все было уже сказано. Он оставил меня одного в кладовке, и я постарался отвлечься на то, чтобы оттереть руку. Льда за пределами кладовки хватало, а вот воды – нет. Сухие тряпки помогали еще хуже. Я потратил минут двадцать на то, чтобы расклеить пальцы. Я об этом не жалел. Мое сознание действовало механически, залечивая этим дыру, что я пробил в себе разрывом с Енохом. Залечивать было трудно, сложно, и повторения о том, что это правильно, не помогали. Когда я вернулся к ребятам, я спокойно сказал о том, что должен вернуться домой. Они радовались за меня, искренние, не умеющие завидовать, понимающие, и мне стало еще противнее. Разве меня ждал кто-то дома, способный симпатизировать мне просто так? Поздно было критиковать свое решение. Кто знает, что я решил бы, если бы подумал обо всем заранее. Как я уже сказал, я не лумал совершенно. Эту ночь я спал плохо. Мы спали одной тесной компанией, но Енох позаботился о том, чтобы я не оказался рядом с ним. Поэтому я был с краю, рядом с обжигающе теплой Эммой. Кажется, рефлекторно она пыталась прижаться ко мне, но я никак на это не отреагировал. Мне было хуже, чем в тот момент, когда я подумал, что он умер. Как же трудно было оставаться разумным, будучи влюбленным. Я знал, что пробуду дома всего пару дней, когда тоска захватит меня. Самые тяжелые испытания ждали меня вдали от него. Правда была в том, что я не смог бы встретить больше никого похожего. Хорошо, что я уснул быстрее, чем размышления раздавили меня. Утром мисс Перегрин должна была стать самой собой. Утром я должен был отправиться домой. Судьба в который раз решила все по своему. В момент, когда мы должны были увидеть мисс Перегрин, мы увидели Каула. Шок был такой сильный, что мы не испели сообразить, что делать. Наша крепость оказалась ловушкой. Не помню, что я думал до смерти Алтеи. Мне показалось, что все пролетело так быстро, и вдруг мы уже шли под конвоем по тоннелям, и вдруг мы вышли в метро моего настоящего, а я все еще был в состоянии оглушения. Я больше всех был настроен на возвращение мисс Перегрин. Я поставил на это, разорвав связь с Енохом. И вместо дома я шел под прицелом автоматов неизвестно куда, а Енох все еще был рядом, в такой же опасности, как и я. Я настолько был ошарашен происходящем, что еще не понимал, что это конец. Видимо, Енох соображал лучше меня. Он вошел первым в вагон метро, освобожденный тварями. Я думаю, он специально споткнулся. Идущие за ним тут же повалились, складывающийся человек бросился бежать, и выстрелы породили панику. Я заторможенно смотрел, как сражается Эмма. Я был последний в ряду. За мной была только одна тварь. И я врезал ему плечом в грудь, повалив его на пол. Наверное, я стремился спастись древней частью своего сознания. Меня кто-то схватил за шкирку, а по шее потекло что-то противно мокрое. Меня толкнули за какую-то будку, но все, что я успел увидеть – как закрываются двери за Енохом, поднимаемым тварями за обе руки внутри вагона. Вагон покидал станцию. В моей голове звучало только одно. Енох. Енох. Енох.