Терпение

Плисецкий откровенно нарывался. Это юное бестолковое создание, похоже, действительно думало, что ему всё сойдёт с рук. Он был похож на наглого кота, которому по первому мяву подавай жрать, терпи вечно ободранные обои, обоссаные диваны и обувь и только попробуй потянуть руку, чтобы погладить. Гладить можно, точнее, нужно только если этот кот сам придёт к тебе. И многие кошатники терпят такое ради тех мгновений, когда их вредина мурлычет на коленях. Но Юри кошатником не был. Вообще-то Кацуки и сам был не подарок. Но воспитание не позволяло ему демонстрировать нрав. Он проявлялся только на льду, трансформируясь в упорство и стремление к победе. Юри никогда не был гением, всё, что он умел, пришло с тяжёлыми тренировками. Склонный к полноте, он просто изнурял себя, чтобы быть в форме. Отсутствие друзей привело к тому, что парень всецело отдавал себя тренировкам, но так же вылилось в то, что смерть самого близкого ему существа, пса Вик-тяна, настолько подкосила его и выбила из колеи, что казалось, будто исправить уже ничего невозможно. Депрессия, провал на соревнованиях, позор перед кумиром детства, мгновенно вернувшаяся полнота. Вот с чем Юри вернулся домой, где больше не было его верного четвероногого друга. А теперь это. Приезд Виктора обескуражил, но именно он дал надежду, что ещё не всё потеряно, и заставил взять себя в руки. Ну или хотя бы попробовать это сделать. Кацуки решил начать с малого, сбросить набранные килограммы. Вид рельефного тела Никифорова вызывал тоску по собственной некогда подтянутой фигуре с крепкими мышцами. Впрочем, мышцы, что удивительно, никуда не делись, просто спрятались под слоем жирка, от которого японцу не терпелось снова избавиться. А потом приехал Юра. Наорать на себя тогда в туалете Кацуки позволил, потому что был убит горем. Грубое поведение мальчишки в своём доме допустил, потому что ещё толком не сумел прийти в форму, а потому держал свой характер в железных рукавицах, чтобы не срывать свои злость и обиду на окружающих. Но всякому терпению приходит предел. Виктор, основной сдерживающий его фактор, ушёл на свидание с очередной поклонницей. Родители отправились на юбилей к тётушке. Посетителей онсена отпугивала табличка “Закрыто”. А Плисецкий выливал ему на голову поток словесного говна. Тяжёлый убийственный взгляд обычно лучащихся добротой и всепрощением карих глаз заставил Юру замолчать на полуслове, сглатывая мигом образовавшийся в горле комок. - Что же ты замолчал? - вкрадчиво произнёс Кацуки, недобро прищурившись и вглядываясь в сидящего напротив него парня. - Продолжай, мне очень интересно. - Ещё я лошни не слушался! - дерзко, но с капелькой нервозности отозвался Юра, потихоньку отползая назад. Вот только за спиной быстро обнаружилась стена, спереди заставленный посудой столик, с одного боку развалился викторов пудель, а с другого вдруг вырос злой как чёрт японец. Вскочить бы, да свалить поскорее отсюда, но перекрутившаяся юката сковала ноги. Да и потемневший взгляд глаз напротив удивительным образом заставил мышцы словно закаменеть. Василиск фигов! Сильные тонкие пальцы больно схватили мальчика за подбородок, фиксируя лицо. - Какого хера ты..? - Заткнись! - отрезал Юри, перебивая возмущённого происходящим Плисецкого. Он пристально вглядывался в дерзкую зелень чужих глаз, постепенно наполняющихся непониманием, а затем и ужасом. Это было пресловутой последней каплей. Кацуки был не подарок, да. Тяжёлый, резкий временами характер тщательно скрывался за добродушными масками и дежурными улыбками, такими же лучезарными и лживыми, как и у его белокурого кумира. Вздорный нрав жестоко подавлялся на протяжении недель, месяцев, лет, ведь окружающие совсем ни при чём, что Юри на самом деле такой, какой есть. Но терпение, держащее в узде гнев и раздражение, имеет свойство заканчиваться, особенно, когда его то и дело проверяют на прочность. Вот и сейчас оно, давно пошедшее трещинами, в одночасье лопнуло. Кацуки только подумал, что стоило бы проучить мелкого поганца, наказать за истрепанные нервы, за то, что довёл, заставил сорваться, а руки уже споро скрутили мальчишку, связывая юкатой чужие руки за спиной. Громкий мат (а в том, что блондин именно матерился, японец не сомневался) резал уши. Окинув беглым взглядом комнату, Юри не придумал ничего лучше, чем стащить с извивающегося жилистого тела хлопковые плавки и, скомкав их, запихать в горланящий непотребства рот. Юра мычал, дёргался, но ему никак не удавалось ни выплюнуть трусы, ни вырваться из крепкой хватки Кацуки. Лежать в таком виде попой кверху на коленях у этого придурка было унизительно до слёз, но Плисецкий изо всех сил держался, чтобы не опозориться ещё сильнее. - Непослушных детей принято наказывать, - в голосе Юри прозвучало предвкушение, и блондина просто накрыло волной ужаса. От вида подтянутых молочно-белых ягодиц в голове зашумело. Воображение подсказывало, как бы прекрасно смотрелись яркие розовые следы от плети на этом невинном, нежном полотне. Но, впрочем, отпечатки ладони тоже будут ничего. Кацуки предвкушающе облизнулся и с громким шлепком опустил свою ладонь на правую ягодицу, окончательно отпуская себя. Удар следовал за ударом, то лёгкий, то сильный. Ягодицы уже давно покраснели, а Юри всё никак не мог заставить себя остановиться. Плисецкий орал, насколько это позволял кляп, стонал от жгучей боли. И сгорал от не менее жгучего стыда, рождённого острым наслаждением от происходящего. Нет, боль Юрия совершенно не возбуждала. А вот собственная беззащитность, неспособность дать должный отпор ненавистному япошке и страх перед неизвестным просто сносили крышу, выгоняя всю кровь от мозгов к члену, так удачно трущемуся о ткань чужой юкаты, не могло долго оставаться незамеченным. - Юрио нравятся такие игры? - прошептал Кацуки, склонившись к порозовевшему ушку блондина, тем временем с нажимом поглаживая истерзанные полушария привлекательной подтянутой задницы. Юра в ответ замычал и яростно замотал головой, стряхивая залившие лицо слёзы. - Лжец! - протянул брюнет и, спихнув со своих колен извивающееся тело, встал. Поставив мальчишку на колени и утыкая грудью и лицом в татами, Юри удобно устроился сзади, усаживаясь на сведённые вместе лодыжки своего не совсем добровольного будущего любовника. Ладони сжали ярко-розовые ягодицы, впиваясь в них ногтями и максимально разводя в стороны. - Итадакимас! - пробормотал парень, припадая губами к звёздочке ануса. Юра широко распахнул глаза и громко, протяжно застонал от остроты ощущений. После порки там всё очень чувствительное, и блондину казалось, что чужие губы и язык, влажные, обжигающие, жадные до его плоти просто сведут его с ума в считанные секунды. Он невольно начал подаваться назад, насаживаясь на шаловливый язык. И чужие ладони уже перестали казаться такими грубыми. Вожделение затопило мысли, оставив лишь “ЕЩЁ” и “БОЛЬШЕ”. Он не заметил, как губы и язык переползли на покрасневшие полушария, а внутрь начали толкаться пальцы. Ему уже было всё равно. Лишь бы ЕЩЁ, лишь бы БОЛЬШЕ! Кацуки принялся плавно погружаться внутрь трепещущего тела. Вместо смазки какой-то соус. Но ему плевать. Плисецкий узкий и тугой, горячий внутри. Юри натягивает его на себя, не даёт отстраниться. Больно? Пройдёт. И японец начинает двигаться, всё наращивая темп и амплитуду. Плисецкому кажется, что его разрывают изнутри. Но сильные руки держат крепко, тянут на себя, дергают, словно марионетку. И парнишка стонет от удовольствия, не обращая внимания на раздирающую боль. Сжимает в себе, чувствуя чужие пальцы в волосах. Перед глазами плывёт, когда мир вокруг разрывается от оглушительного оргазма. *** Тренировка под руководством Виктора - это девять кругов Ада. Кацуки хотелось растечься бесформенным желе по льду и не двигаться до следующего месяца. А Плисецкий зубоскалил, хамил и откровенно нарывался. А потом, зажатый в тёмной тесной каморке, с предвкушением и страхом смотрел широко распахнутыми зелёными глазами в адскую бездну взгляда напротив...