Портрет

Введение Первое, что я сделал, придя сюда - выкинул все часы, находящиеся в помещении, даже те, что уже несколько лет не работали. Я не хотел, чтобы они своим назойливым тиканьем, который проникает в черепную коробку и скребется холодной сталью минутных стрелок, напоминали мне о том, что любая из этих минут разъедает меня изнутри. Что с мерзким хлюпаньем выворачивая наизнанку внутренности, устраивали безумные хороводы из оставшихся дней. А зачем мне думать об этом, когда с каждым мгновением время с извращенной страстью средневекового инквизитора сдирает с меня, как лоскуты кожи со спины и рук, последние воспоминания, которые я всеми силами пытаюсь удержать в трясущихся пальцах. Я не помню, когда забрел сюда в первый раз. Просто в какой-то определенный момент остановился посреди заброшенного просторного помещения, где к запаху пыли и гнилых досок примешивался еще один, знакомый с ранних лет - запах старой акриловой краски. И, наверно, хоть и не буду утверждать, именно это заставило меня остаться здесь. А еще, блуждая по комнатам, я содрал все красные обои и те, в которых был хотя бы намек на алые оттенки. Отсыревшая бумага горела неохотно, отвратительно медленно, будто насмехаясь над глупостью моих усилий. Но я, сцепив зубы, только подбавлял огня, тратя последние спички и обжигая пальцы, но чертова бумага только скалилась в ответ и пожирала затухающие языки пламени. Не выдержав, я попросту закопал обои на заднем дворе, отказавшись от бесплодных попыток превратить их в пепел. Даже тут я оказался никчемен. Я перебил все зеркала – их бесполезность бесила меня, и, собрав осколки вместе, я выкинул их из окна второго этажа и, падая на твердый камень мостовой, только тогда они показались мне красивыми. Но не отсюда начинается точка отсчета, нет. Если бы я мог, я бы выкинул этот момент вместе с часами, сжег вместе с обоями, вышвырнул в окно вместе с зеркалами. Точка отсчета началась с мгновения далекого прошлого, в котором уже тогда угадывалось мое будущее, и затем много позже, когда будущее стало стремиться за прошлым. I Белое полотно пульсирует. Что-то внутри него мечется и изгибается, в последней агонии изламывая кости. Я стою в нерешительности, вертя в руках кисточку и молча наблюдая за сгустком белой бумаги, под которой медленно с влажными щелчками ломались суставы образов и идей, предстоявших возникнуть на холсте, что стоял посреди комнаты. Первый мазок всегда дается труднее всего, словно занесенное лезвие над кожей. Я хочу начать с глаз, но ведь это больнее всего - навсегда лишиться зрения. Пальцы вязнут в красной краске, отчего на полотне появляются мерзкие отпечатки. Опять я все испортил. Второй мазок, и на этот раз кисточка проникает глубже, ровнее, руки перестают трястись. На этот раз глаза появляются на полотне в идеальном первоначале, и у меня перехватывает дыхание оттого, насколько они прекрасны. Все вокруг твердят, как навязшую хрустящим песком на зубы, мантру, что глаза - это зеркало души. Но я всегда смеялся над этой мыслью, полагая, что это чушь, выдуманная чахоточными поэтами и их недалекими читателями. Как можно по глазам определить, достойна ли душа человека вознестись на вершину или же будет гнить среди грязи и разлагающихся помоев? До того, как встретил тебя, я был свято уверен, что глаза - это только кусок плоти, что с рождения назойливо прирос к телу. Но в твоих глазах я увидел все то, к чему стремилось человечество на протяжении многих веков в своих тщетных попытках; приподнять изрытое следами оспы лицо из грязи и обратить его к свету, который они все равно приняли бы за глупое дребезжание огня в фонаре и разочарованно уткнулись обратно в излюбленную грязь. Но в твоих глазах я видел священный огонь, разгорающийся с каждым мгновением все ярче, грозящий своим пламенем изжечь наш привычный мирок и.… не знаю, что бы ты хотел. Осветить его или же просто сжечь дотла. Нет, я не был готов провалиться в твои глаза. Я скользил по их ровной глади взглядом, не смея заглянуть глубже. Иначе бы их свет погас еще до того, как холста коснулись первые капли краски. Очередной мазок и он почти завершающий. Как бы упорно я не пытался добавить в палитру лазурного или небесно-голубого, все вокруг раз за разом поглощает хищный алый, из-за чего на работу уходит больше времени. Надо пойти и отмыть кисти, да и испачканные руки тоже не мешало бы. А потом я смогу продолжить работу, но прежде вдоволь налюбуюсь твоими чужими глазами. Как же все-таки любимый тобой, но теперь ставший поистине уродливым цвет несочетаем с лазурным. II Вся комната залита ослепляющим блеском солнечного света. Правда, за окном ночь, а ставни заколочены наглухо - это не мешает свету растекаться по полу, даруя своим золотом снисходительные прикосновения. Закусив губу в непомерном усердии, я вырисовываю твои волосы, ревностно следя за тем, чтобы каждая прядь легла на холст в идеальном гармоничном положении. В священном трепете касаюсь кисточкой полотна. Чувствую себя Ясоном, похитившим золотое руно, и уже в предвосхищении чувствую, как костлявые гарпии, истошно крича, готовы разорвать мою плоть на куски. Что ж, если такова цена за мое эфемерное богатство, я не стану возражать. Золото переливается в моих ладонях, витками течет по воздуху, пока кисточка не пригвоздит их к холсту. Я, словно вор, отобравший у человечества его богатство. Впрочем, какая разница, если оно само покинуло их, а за истинное золото они принимают груду металла, изъеденного блестящей коррозией. Будто острое лезвие скользит по полотну, нанося очередные багровые мазки. Руки дрожат, из-за чего твои локоны выходят из-под кисти неровными обрубками. Приходится исправлять работу снова и снова, проделывать это раз за разом, пока янтарь твоих прядей не залил пол и стены, оседая невесомыми нитями на стульях и покосившемся диване. Свет режет мне глаза и, жмурясь, я стараюсь нанести завершающие штрихи, добавить локонам большего объема. Но металлические молоточки в моей голове с каждой минутой звучат все громче, заглушая своим звоном мои мысли, да и запах металла ударяет в нос, и на этом мое сознание ускальзывает в наполненный подвальным холодом обрыв, а глаза застилает липкая пелена.

***

Очнулся я, когда почти все свечи уже догорели, погрузив комнату в полумрак. Голова раскалывалась, как после нескольких бутылок вина. Потерев ноющие виски, я сел на полу, борясь с подступающей к горлу тошнотой. Перед глазами плыло, но я все равно силился поднять взгляд, сфокусироваться на недоделанной работе. А, нет, оказывается, доделанной. Видимо, перед своим падением я все-таки успел завершить последние детали, и теперь твои локоны прекрасной россыпью красовались на холсте, опутывали собой комнату, обволакивали мои пальцы. Как жаль, что рано или поздно локоны, стекающие по мольберту, все равно начали бы гнить в не щадящем даже их времени. III Никогда не дружил с анатомией. Вырывать из человеческого тела детали, волнуясь о пропорциях, целостности и аккуратности проделанной работы... На твои ключицы у меня уходит больше времени, чем на все остальное. Они слишком хрупки, слишком тонки, чтобы касаться их, не затаив дыхание. Словно держу в руках хрустальную статуэтку: стоит чуть сильнее сжать пальцами - и в руке останутся только обломки пыли. Все вокруг переливается рыжей ржавчиной. Я жмурюсь, чтобы не видеть ее, но лишь на несколько мгновений: нельзя прерывать работу на половине. Что-то тяжело вздымается и вновь опускается, хриплый дерганный вздох отвлекает слух, и я, недовольно поморщившись, закрашиваю матово-темной краской (как долго я возился с палитрой, пытаясь смешать именно этот оттенок) дерганный-багровый. Но это не помогает, и до моих ушей доносится стук, как будто держу в руках увесистые часы. Ах да, конечно... Но я ничего не могу с этим поделать: иногда необходимо разрушить целостность картины, чтобы увидеть ничем не прикрытую суть и уже тогда, расчленив портрет на разность тысячи и тысячи множеств, воплотить эту суть на холсте. Тянусь к начатой бутылке вина, стоящей на столе. Холодное вино отрезвляет, и я уже более ясным взглядом могу осмотреть работу, вычленить недостатки, которые я мог по глупости допустить. Все-таки, как бы я не старался, толку из меня все равно никогда не выйдет. Я смотрю еще раз, гораздо внимательнее. Мне кажется, что здесь что-то не так, и виной тому даже не отвлекающий от мыслей стук. Возможно, я пропустил какую-то важную деталь, но я совсем не могу припомнить, какую именно. Это и неудивительно: даже глядя на твои ключицы, невозможно передать на бумагу их изящность, вспомнить малейшую тень, упавшую на них. Так и во всем: именно хрупкость присуща всему прекрасному, а потому его и сложнее удержать и придать монументальную неподвижность, запечатлеть в некой константе малейшее его проявление. Что-то настораживает меня в изображенных изогнутой линией ключицах. Я делаю еще несколько глотков; вкус вина почти не чувствуется, но зато его запах может ненадолго заглушить привкус железа, витающий в воздухе. Но мне не хочется сдаваться, только не сейчас. Стук раздражает меня, сводит с ума, и мне приходится постараться, чтобы его остановить и наконец сконцентрироваться на портрете. Я вновь поддеваю кисточкой тонкую ключицу, и та в конце концов поддается мне. Теперь можно бы было и продолжить; но я еще на какое-то время замираю, с благоговением любуясь божественным произведением искусства, которое только могла создать природа. IV Я держу тебя за руку. Солнце затапливает теплом комнату, хоть все до одного окна плотно заколочены. Нет ни твоего лица, ни волос, ни шеи - рука, тонкие длинные пальцы которой я сжимаю. Рука привычно холодная, почти ледяная, на запястье виднеется сетка молочно-голубых вен. Я вожу по ним пальцами: с каждым мгновением искривленная линия тускнеет, исчезает под жемчужной кожей. Мне так жаль, что из-за моих прикосновений они так стремительно пропадают, я стараюсь загладить свою вину и самостоятельно дорисовать невесомые штрихи сосудов, сплетающихся в замысловатый клубок вен. Я путаюсь, забываю, с какой именно я срисовывал пальцы, а с какой запястье. Приходится подолгу смотреть в попытках отыскать нужные детали. Не помню, не знаю - они все так похожи, но я ведь вижу, что изгиб запястья существенно отличается от того, что изображено на холсте. Запутался, не могу подобрать нужный цвет для ладоней, я точно помню, каким должен быть оттенок, но в итоге получается совсем другой цвет. Я не знаю, что делать, я ищу, но так сложно подобрать мраморно-белый, когда алый мешается с рубиновым. Что-то хмуро твердит мне, что надо торопиться, спешить закончить, иначе и здесь я упущу шанс, как и всегда. Заключение Я ошибался, не рассчитал, это случилось раньше. Стук вновь раздается справа от меня, и на этот раз он гораздо громче: запертая дверь ходит ходуном из-за него, едва не слетая с петель. Не то чтобы меня это пугает, скорее я чувствую сожаление, что все закончилось так быстро. С другой стороны, к чему тянуть? Я брожу по коридорам, невидящим взглядом скользя по полу, то и дело спотыкаясь о чьи-то ноги или плечи. Они не виноваты, они совершенно ни в чем не виноваты. Запах, отвратительный, заглушающий собой все остальное, делающий воздух таким липким и густым. Он проникает в мои легкие, вызывает очередной приступ тошноты. Их тела покрыла тонкая влажная пленка, стекая по капле на пол и въедаясь в ковры. Они ведь совсем не виноваты, что были похожи на тебя. В одном из углов виднеются такие же как у тебя светлые локоны, золотыми волнами стекающие к плечам. Во втором углу тоже, но ныне сквозь медовое сияние виднеется неаккуратными лоскутами содранный скальп. Ведь я лишил их того тепла, что потом грело мои ладони. А у того, что лежит спиной ко мне, были расчудесные ключицы, точно такие же, что и у тебя. Мне нужно было увидеть их ближе, понять, отчего они выглядели такими хрупкими. Теперь же его голова наклонилась к плечам, что сложились, будто карточный домик. А тех было трое, их запястья, лежащие наверху в мастерской, только смутно походили на твои запястья. И почти десяток хрустальных отражений небесного оттенка голубых глаз. Я часами разглядывал прихотливые узоры, держа в ладонях эти невесомые льдинки. До сих пор не могу простить себе, что и ты, ты сам сейчас точно так же лежишь где-то, покрытый такой же отвратительной пленкой, а запах твоих волос – мне казалось, они пахли липовым медом и ветром в дождливый день – теперь сменился на невыносимо-тягучий и удушливый. Точно так же, как и они, но с одним лишь отличием, что от меня это милосердно скрыла земля. Грохот становится все отчетливее, и я поднимаюсь по лестнице в мастерскую. Пытаюсь спешить, но ноги запинаются друг о друга, а ступени то и дело пропадают из виду. Но я все равно дохожу до комнаты, запирая за собой дверь. Теперь я могу остаться с тобой наедине, любоваться хоть и не вечность, но те мгновения, что я сумел у вечности выпросить. Алый вновь изгибается по моим рукам, но теперь уже появляется словно из неоткуда, повинуясь движениям моих пальцев. В глазах темнеет, но я не отрываю взгляда от твоего лица ни на секунду, даже когда темные пятна совсем застилают собою взор, я все равно вижу горящие внутренним пламенем глаза. Второй раз в жизни я смотрю на тебя последний раз, и я счастлив, что смог закончить портрет вовремя, показать тебе, что я не бесполезен. Прежде чем провалиться, слышу чьи-то торопливые шаги на лестнице. Прежде чем вернуть тебя в свои объятия.