...it happens

Как многое может измениться в одну секунду: ты можешь быть самой обыкновенной девочкой-подростком, которая своей самой большой проблемой считает проблему с мат.анализом, а в следующий миг ты уже сирота, наследница огромного состояния. И ты одна на целом свете, потому что сводный брат в упор тебя не замечает. И после того, как Элион немного отошла от первичного шока после смерти родителей, и острая боль в сердце притупилась настолько, что она снова могла контролировать голос, к ней пришел страх. Она теперь одна! Одна на целом свете! И хотя у ее семьи всегда было много друзей, которые сейчас пытались оказать Элион поддержку, но она отчетливо понимала: роднее и ближе, чем Фобос, у нее вряд ли кто-то может быть сейчас. В этом, конечно, была значительная часть иронии: с Фобосом они никогда не были близки, и на любую ее попытку сломать эту стену он смотрел свысока и с презрительной улыбкой. — Он просто козел, — поглаживая ее по плечам, обычно говорила Корнелия, и Элион молчаливо с ней соглашалась на той эмоции, что заполняла грудную клетку после очередного отворота-поворота от брата. И, например, у Тарани тоже был старший брат, и он тоже не особенно горел желанием тусить с сопливыми подростками, но с Фобосом всё было иначе. Элион нуждалась в этом общении, а Фобос будто винил ее в чем-то, старался посильнее ее оттолкнуть, и от этого она только сильнее хотела его внимания. И после смерти родителей, после той ужасной катастрофы Элион надеялась, что все изменится к лучшему хотя бы в этой сфере… Но Фобос оставался таким же неприступным, и холод, и одиночество все сильнее охватывали ее. Корнелия мягко намекала поставить на Фобосе крест, но Элион не могла, будто что-то глубоко внутри будет сопротивляться и до последнего будет верить. — Эли! — в гостиной кто-то сидит, когда Элион спускается утром, чтобы привычно поставить на плиту чайник. В последнее время кусок в горло не лез, и она перебивалась по утрам только чаем. От незнакомого голоса она вздрагивает, но быстро понимает, что это может быть только Седрик, лучший и, наверное, единственный друг ее брата. — Седрик, — выдавливает из себя улыбку она, подходя ближе к неожиданному гостю. — Ты к Фобосу? Куда-то собираетесь? — Нет, Фобос уже ушел, — он нахмуривает брови, и улыбка получается немного грустная, неловкая. — Я к тебе. Мы ведь не виделись после похорон… — А, да, — быстро опускает глаза Элион. Хотя мысли о потере не оставляют ее ни на минуту, мама и папа всегда останутся раной в сердце, снова вспоминать об этом сейчас ей больно, как сдирать корку с содранной коленки. — Я хотел сказать, — парень осторожно касается ее руки, — что ты очень хорошо держалась. Если, конечно, слово «хорошо» можно употреблять в этом контексте. Родители Седрика владели книжным магазином неподалеку от школы, и речь у него была поставлена хорошо, да и внешний вид у Седрика был очень даже презентабельный. Русые волосы доходили до лопаток, и он завязывал их в хвост. И хотя почти все парни из школы закатывали глаза и между собой называли его «голубком», каждая девчонка из их школы была в свое время влюблена в этого загадочного парня из книжного. Элион не была исключением, а из-за того, что Седрик и Фобос были друзьями с детства, и первый постоянно тусовался у них дома, когда Фобос приезжал на каникулы, то у Элион было больше шансов пообщаться с зеленоглазой мечтой старшеклассниц. Они даже чуть не поругались с Корнелией, ей, конечно, хотелось заполучить и его в свою коллекцию, но Фобос что-то сказал лучшему другу, и тот мгновенно потерял к ней интерес. За это Корни возненавидела Фобоса еще больше. С Элион, впрочем, у Седрика тоже истории не получилось, и ей нравилось думать, что Фобос запретил тому даже думать о ней. Ведь, если это так, то выходило, что Фобосу не наплевать на сестру, значит, ему не всё равно. — Спасибо, — криво улыбается Элион и нервно пожимает плечами, не зная, что еще можно сказать. — Если захочешь о чем-то поговорить, — доверительно понижает голос Седрик, — то можешь позвонить мне. Я знаю, Фобос не особенно разговорчив в последнее время… — Последние лет двадцать? — вырывается с недовольством у Элион, и она не успевает притормозить. Выносить сор из избы — последнее дело, Элион обычно предпочитает отмалчиваться, но не в этот раз. Холодное безразличие Фобоса распаляло ее изнутри. — Ну, да, он… интроверт, — находит с трудом определение Седрик и понимающе улыбается. — С ним бывает трудно, но… — Но ведь с тобой он находит общий язык! — поджимает губы Элион, когда слышит свой голос, в котором так отчаянно звучит то ли обида, то ли расстройство. — Я… — он бессильно разводит руками, а потом с усталым вздохом добавляет: — Ему тоже трудно, пусть, это и не совсем видно по нему, но глубоко внутри он тоже страдает. Ему одиноко и страшно, но он не умеет это правильно выразить. Помолчав с полминуты, Седрик тихим шепотом добавляет: — Он ведь любит тебя, Элион. — Правда? — тихо переспрашивает она, уже не поднимая глаз с пола. — Вы говорили… об этом? Может быть, они смогут стать нормальной семьей? Вместо ответа Седрик осторожно и заботливо привлекает ее к себе и целует куда-то в макушку. Что-то в этом жесте есть такое отеческое, что на глазах у Элион выступают слезы. Как же все-таки многое может измениться за короткий промежуток времени! Еще недавно она даже и мечтать не могла о том, чтобы вот так запросто в своей гостиной стоять и обниматься с самим Седриком, а теперь не чувствует ничего кроме усталой благодарности.

****

Фобос пропадал где-то весь день, и Элион уже, наверное, полсотни раз, проходя мимо зеркала, успела отрепетировать, как сначала окликнет его, а затем попытается добиться от него хоть какой-нибудь откровенности. Если то, о чем говорит Седрик, правда (а сомневаться в нем у Элион нет причин), то и представить сложно, что сейчас у Фобоса на душе. Скрывать свои чувства бывает очень больно, они разрывают, ищут выход и не дают ночью уснуть, заставляя кусать подушку, лишь бы не дать себе слабину. Элион знает, как трудно бывает держать все в себе, и она готова разделить всё, чем Фобос захочет с ней поделиться. — Фобос! — она вскакивает с дивана в гостиной, стоит ей услышать, как поворачивается ключ в замке. — Элион, — его спокойный ровный голос раздается в ответ из прихожей, а потом появляется и сам Фобос, пока по-прежнему одетый в пальто с болтающимся длинным шарфом на шее. Как и обычно, при виде Фобоса, Элион теряет дар речи, моментально забывая всё то, что хотела сказать. Обрывки ее мыслей вертятся на языке, но в такие моменты она отчетливо понимает, что всё это совсем не то, что нужно. — Фобос, я хотела… — чтобы как-то себе помочь, она обнимает себя за плечи и старается не опускать глаза, — я хотела поговорить… — Хорошо, — совершенно неожиданно соглашается Фобос, снимая черное пальто и небрежно бросая его на спинку стула. — Давай поговорим. Темно-синий шарф по-прежнему болтается на шее, будто он забыл о нем. Элион хочется подойти и бережно развязать его, аккуратно сложить в прихожей, а потом так же поступить и с пальто. Хочется иметь возможность позаботиться о нем, хочется разделить на двоих их обособленное одиночество. — Фобос… — Элион все же опускает глаза, потому что мысли о шарфе вытесняют все остальные. — Я так и не сказала тебе спасибо. Ты выбрал замечательную фотографию для мамы и папы. — Это было несложно, — пожимает плечами Фобос, проходя на кухню и включая чайник, — тебе сделать чай или кофе? — Чт… Н-нет, — рассеянно помотала головой она, мгновенно жалея, что отказалась. Фобос никогда не предлагал ничего подобного, с его стороны это был просто огромный шаг вперед. Шаг навстречу. А может быть, Элион просто преувеличивает значение, и это лишь простой жест вежливости. — В фотоальбоме было много фотографий, ты знаешь? — словно мимолетом замечает Фобос, доставая себе чашку из старбакса. — Я знаю, я любила фотографировать и фотографироваться раньше, — с легкой грустью вспоминает Элион, присаживаясь за стол напротив Фобоса. — Но после… после того, что случилось, я даже не могла открыть ящик с фотоальбомами… Это слишком… Слишком… — Больно, — мягко заканчивает Фобос, и Элион понимает, что всё время он не отводит от нее спокойного внимательного взгляда. — Да, — выдавливает из себя улыбку она. — Прости, что тебе пришлось заниматься этим. — Не благодари меня за это, — говорит он слегка сконфуженно. — Я был так погружен в собственные переживания… Нет, я сейчас не про посттравматический синдром, ты была права, это просто ширма. Я был просто говнюком. — Нет, — слегка осипшим голосом хочет его успокоить Элион. Она тогда много лишнего наговорила, и сейчас больше всего на свете ей хочется сказать Фобосу, что ни в чем его не винит, да и права такого у нее нет. Ей много всего хочется сказать, но он предупредительно качает головой, прося разрешение продолжить. — Я тогда много думал о Ве… о маме и Зейдане. Знаешь, я ведь почти не знал их, постоянно учился заграницей, почти не звонил сюда. Я считал, что меня выбросили, что я больше не нужен. Фобос криво усмехается и неожиданно быстро отворачивается, глубоко вздыхая и запрокидывая голову наверх. Его светлые длинные волосы, обычно распущенные, а теперь примятые к шее шарфом, слегка спутались от этого жеста. Элион же заворожено смотрела ему в спину, она совсем не ожидала такого и даже не находила слов, чтобы успокоить брата. Фобос впервые с а м начал с ней разговор, и говорил он о тех вещах, что не так легко озвучить, он обнажал перед ней душу. — Мне было сложно смириться с этим, — ровным голосом продолжает он, по-прежнему не оборачиваясь, — поэтому я спустил все на тормозах, я не хотел ничего делать для них. Я повесил всё на твои хрупкие плечи, я совсем не помогал… — Всё в порядке, — дрогнувшим голосом шепчет Элион и тихо поднимается с места. — Всё хорошо, Фобос… — Да, — он оборачивается и, замечая направляющуюся к нему Элион, сам вдруг делает шаг навстречу с легкой, слегка грустной улыбкой на губах. — Теперь всё будет хорошо, Элион. Теперь я буду рядом. После сказанного Фобосом, Элион все придуманные, отрепетированные слова кажутся глупыми, вычурными и несуразными. Ей нечего добавить, поэтому она просто медленно подходит к Фобосу вплотную и утыкается щекой ему в участок между шеей и ключицей. Шарф на шее Фобоса слегка влажный от растаявших на нем снежинок, и он колет ей щеку, отчего еще сильнее хочется стащить уже, наконец, его с шеи Фобоса. В нос ударяет запах шампуня и свежий запах дезодоранта, и ей немного неловко оттого, что Фобос будто бы окаменел от такого вторжения. Она робко обнимает его за талию, и он, будто бы с негласной подсказки, неуверенно, словно боясь обжечься, кладет свои руки на ее плечи. Лёд между ними, который с каждым годом увеличивал свою толщину, вдруг пошел трещинами и стал расходиться льдинами по бурному течению. И чем дольше они стоят так, тем яснее Элион чувствует, как это течение набирает скорость, разбивая холодные куски льда друг о друга. Она слегка отстраняется, чтобы посмотреть на реакцию Фобоса, а потом неожиданно всё отходит на второй план: шарф, авиакатастрофа, родители. Его лицо так близко, и оно открыто сейчас как никогда раньше: он тоже взволнован, он тоже боится всё испортить, он не знает, как к ней подступиться. Так долго и так упорно долбиться в закрытые двери, а потом вдруг получить всё — об этом сложно было даже мечтать, и от этого всё кажется еще более нереальным, еще более сказочным. Элион не замечает, как на губах Фобоса расцветает улыбка.