Настоящее

Город никогда не спит, даже ночью. Здесь нет непроглядной темноты: мегаполис мерцает огнями подсветки, полыхает зарницами рекламных щитов. Гилберт понимает голову и всматривается в сменяющие друг друга надписи. «Новейший экомоб по цене простого автомобиля! Нашим дедам и не снилось». «Ретро-тянучки: вкус детства. Мята, лайм, баббл-гам». «Потерял дорогого человека? Не беда. Кибер-системы нового поколения вернут его тебе. Будь с тем, кого любишь!..» Гилберт переводит взгляд на дорогу и крепче сжимает руль. Старая BMW-десятка слушается с первого прикосновения; не зря он не хотел менять ее на новую модель. Да и вообще, — это словно предать старого друга; словно заменить любимого человека на подделку… Гилберт криво усмехается и увеличивает скорость. Кого я пытаюсь обмануть? — думает он. — Ведь дело же не в этом. В конце концов, мне не впервой. Магнитный замок капризничает: дверь открывается неохотно, словно раздумывая, стоит ли впускать хозяина в дом. Гилберт нетерпеливо протискивается внутрь. — Гребаная техника, — ворчит он, и тут же слышит: — Гилберт? Из комнаты выскальзывает тонкая фигурка. Сердце Гилберта привычно замирает. — Оз, — выговаривает он, и страдальчески хмурится. Как можно быть таким идиотом? Ведь до сих пор, все еще, — а пора бы и привыкнуть… Оз улыбается, делает пару шагов навстречу — и утыкается в плечо, обнимая за талию. — Привет, Гил, — говорит он, легко потираясь щекой о пиджак. Гилберт обнимает его в ответ. Секундная заминка почти незаметна — даже ему самому. — Здравствуй, Оз, — отвечает он. Сердце снова замирает, теперь — от наполняющей его горечи. — Как прошел день? — Замечательно, — судя по голосу, Оз все еще улыбается. — А твой? — Тоже хорошо, — Гилберт мягко отстраняет его, начинает стягивать пиджак. Оз стоит, опустив руки, и смотрит, как он раздевается. Его губы по-прежнему растянуты в улыбке. Гилберт давит мгновенную вспышку раздражения. Теперь Оз улыбается почти всегда, и в этом некого винить: Гилберт сам сделал его таким, пусть и не своими руками. Первым делом Гилберт закуривает и идет на кухню. Оз следует за ним. Он болтает: начинает, как только Гилберт прихватывает губами фильтр сигареты, и больше не замолкает ни на минуту. — …была такая передача, там рассказывали о животных. Знаешь, Гил, коалы очень медлительные и постоянно сонные, потому что едят листья эвкалипта. Оказывается, эвкалипт содержит легкий наркотик… Гилберт слушает в пол-уха, время от времени кивая. Он уже знает, что коалу сейчас можно встретить только в тщательно охраняемых заповедниках, что численность их на сегодняшний момент едва ли превышает десяток особей, что эвкалипт занесен в Красную Книгу… Наверное, эта передача уже шла раньше, — думает Гилберт, и открывает окно. В квартиру тут же врывается город — смогом, шумом, рекламными огнями, до того притушенными поляризованными стеклами. Оз продолжает рассказывать. Гилберт сильно затягивается и выдыхает дым в окно. Тот рассеивается туманом и плавно втекает обратно в квартиру. Оз подходит ближе, тянется к оконной раме. Раздается неприятный металлический звук. Гилберт вздрагивает и оборачивается. Озабоченно нахмурившись, Оз несколько раз двигает рукой, повторяя одно и то же движение. Тихий скрежет раздается снова. — Пора на профилактику, — буднично произносит Оз, поднимая взгляд. — Надо проверить суставные сочленения. Гилберт с трудом сглатывает и достает телефон. — Я запишу тебя к технику на завтра, — отзывается он почти сразу. — Незачем тянуть с этим. Диагностика работает и в выходные тоже. Оз кивает. На его лице снова появляется улыбка — на губах, но не отражается во взгляде. Гилберт опускает ресницы. В памяти всплывает то же лицо, но живое, подвижное. Глаза искрятся весельем — и уже спустя минуту меняют выражение, улыбка пропадает… но в глубине зрачка все равно прыгают чертенята. Из окна слышно приглушенное: «Потерял дорогого человека? Не беда. Кибер-системы нового поколения вернут его тебе. Будь с тем, кого любишь!..» Гилберт снова смотрит на Оза. Тот стоит точно так же, как минуту назад. Улыбка его тоже не изменилась.

* * *

В день своего совершеннолетия Оз нервничает, и поэтому улыбается больше обычного. Взгляд у него при этом колкий, настороженный. Гилберт не любит, когда Оз смотрит так, и потому всячески пытается отвлечь. Очень кстати мимо проходит кошка, и Гилберт вздрагивает, хотя давным-давно перестал бояться безобидных зверьков. — Ой… Из взгляда Оза мгновенно пропадает слишком взрослое выражение. Он насмешливо щурится и треплет Гилберта по плечу. — Трусишка, — покровительственно произносит Оз. — Это ведь всего лишь кошка! Гилберт вздыхает — с облегчением — и покорно кивает. Пусть Оз считает его трусом; это все равно, это неважно. Главное, что он на некоторое время забывает про предстоящие официальные торжества. Оз — наследник клана Безариус. Лет через десять он станет важной персоной. И поэтому первый «взрослый» прием имеет большое значение. Очень важно не ошибиться ни в чем. А Оз терпеть не может ошибаться; но он не так глуп, чтобы считать, будто полностью застрахован от этого в обществе, полном намеков и условностей. Условности приводят Оза в отчаяние. Впрочем, Гилберт страдает от них не меньше. Нелегко быть влюбленным в своего лучшего друга парнем. Особенно, если этот друг — наследник именитого клана, а ты — всего лишь приемыш, сирота без роду и племени. Оз берет Гилберта за руку, и того прошивает мелкой дрожью: такая, в сущности, малость отзывается жаром во всем теле и волной сладких, но совершенно несбыточных фантазий. Вот бы Оз сейчас обнял меня, — думает Гилберт, смущенно отводя глаза. — Вот бы поцеловал… Подумать о большем у него не хватает даже не знаний — кто в этом веке не пользуется Всемирной Паутиной? — а, скорее, смелости. О таком получается думать только ночью… Оз приобнимает Гилберта за плечи и наклоняется к его уху, жарко шепча: — Гил. Я хотел показать тебе кое-что. — И-и что же? — с трудом выдавливает из себя Гилберт. Он не верит своему счастью: неужели Оз понял, что с ним происходит? Неужели решил ответить? Оз фыркает и щурится. — Так я тебе и сказал. Пойдем, говорю. Он тянет Гилберта за собой, и тот послушно шагает следом. По мере того, как он понимает, куда они направляются, сердце начинает стучать все быстрее, а к щекам приливает краска. Комната Оза, о боже. Они идут в комнату Оза, и вот теперь наверняка все сбудется. Оз тщательно прикрывает за собой дверь, подходит к кровати и, обернувшись, манит застывшего на пороге Гилберта за собой. Тот с трудом заставляет себя сделать шаг. Потом еще один, и еще. В голове проносятся мысли — много-много, с такой скоростью, что осознать их не получилось бы при всем желании. Но Гилберт и не хочет сейчас думать. Он молится о том, чтобы наконец пришла пора действовать. Оз склоняется над кроватью. Что-то тихо щелкает, раздается шелест тяжелой ткани. Гилберт подается было к нему — и тут же отшатывается. Оз оборачивается, держа в руках красивый светлый костюм для официальных приемов. — Это тебе, — говорит Оз. — Я хочу, чтобы ты присутствовал на церемонии. И все рушится в одно мгновение. Надежды оказываются напрасными, мечты остаются мечтами. Гилберт что-то лепечет про все те же чертовы условности — но как же спасительно кстати они сейчас! — а по щекам катятся слезы. Это не растерянность и смущение, как, кажется, решает Оз. Разочарование заставляет плакать даже тех, кто думал, что уже изжил в себе слабость такого рода. Удивительно, но церемония проходит без происшествий. Оз танцует с девушками, много улыбается и смеется. Гилберт прячется в углу и делает вид, что ему это безразлично, но на деле ревнует до алых пятен перед глазами. Он готов убить каждую соперницу за внимание Оза — и в то же время понимает, что не сделает ничего подобного, никогда, даже если у него вдруг появится возможность. Он ругает себя последними словами и пытается унять жжение в переносице. Ему уже почти все равно, он почти готов признаться… Почти — но не совсем. Когда после очередного танца Оз подходит к нему, Гилберт не говорит ничего. — Замечательный вечер, верно? — Оз оживлен, и Гилберт невольно улыбается, любуясь им таким: раскрасневшимся, с блеском в глазах. — Даже не думал, что все будет так. — Твой день рождения и должен был пройти идеально, — Гилберт с трудом справляется с голосом, но обычно чуткий к его настроению Оз не замечает этого, поглощенный множеством впечатлений. Он тепло улыбается и сжимает локоть Гилберта. — Спасибо, Гил, — говорит Оз. — Ты самый лучший. Гилберт опускает глаза. Хочется сказать: если я самый лучший для тебя, то почему ты сегодня постоянно с кем-то еще, не со мной? — но, конечно же, он не осмеливается произнести такое вслух. А потом Оз берет его за руку, снова, и мысли улетучиваются — остается его тепло и близость, больше ничего. — Пойдем наружу, — говорит Оз. — Хочу подышать свежим воздухом. Они пробираются через толпу к двери, и уже почти подходят к цели, как дорогу Озу заступает Оскар Безариус с фотокамерой наперевес. — Фото на память! — радостно басит он, и Гилберт жмурится, согретый теплом его взгляда. Оз смеется, и застывает рядом с Гилбертом. — Давай, дядя! — командует он. Щелкает затвор, Гилберт моргает: перед глазами плывут круги от слишком яркой вспышки. Оскар Безариус устремляется дальше. Оз выталкивает Гилберта за дверь. В окружающем особняк парке сумрачно, но не темно: в ветвях деревьев мигает множество крохотных разноцветных фонариков, в кустах возятся и хихикают уединившиеся парочки. Из беседки раздаются сладострастные стоны. Гилберт краснеет, замирает было столбом, мучительно размышляя, не лучше ли вернуться, но Оз, ухмыляясь, тащит его за собой — мимо, вглубь парка. — Посмотри, какая красота, — шепчет он через некоторое время, отводя в сторону нависшие над прудом ветки ивы. Гилберт подходит ближе — и ахает, не сдержавшись. На самой середине, в лунной дорожке, на едва заметно рябящей воде покачивается огромный бело-розовый цветок. Он такой нежный, такой откровенно нездешний, что, кажется, не луна освещает его, а он сам наполнен внутренним свечением. — Волшебно, — Гилберт, действительно, поражен в самое сердце и открывшейся ему красотой, и этим моментом. Голос его садится, но откашляться сейчас кажется невозможным, и он повторяет хрипло: — Настоящее волшебство… Оз кивает, осторожно притягивает Гилберта к себе и тихо, коротко вздыхает. Гилберт прикрывает глаза. Так хочется поднять голову и просто прижаться губами к его губам, ни слова не говоря, ничего не объясняя — просто целовать до головокружения, до нехватки воздуха, до кругов и пятен перед глазами!.. Не хватает сущей малости; хоть чего-нибудь, что послужило бы толчком… Оз шумно сглатывает, прижимает еще ближе. — Гил, — его голос тоже звучит хрипло. — Я… Знаешь, я давно хотел тебе сказать… Оз запинается?.. Быть не может. За все пять лет, которые они знают друг друга, Гилберт слышал такое считанные разы. Он вглядывается в лицо друга, силясь рассмотреть его в неверном лунном свете. Оз кажется… смущенным?.. Сердце Гилберта начинает стучать быстрее. Он облизывает неожиданно пересохшие губы, и с трудом произносит: — Д-да? Что ты хотел сказать? Издалека доносится какой-то шум, но Гилберт не обращает на это внимания, потому что понимает: то, что сейчас произойдет, навсегда изменит его жизнь. Оз глубоко втягивает в себя воздух, открывает рот… И тут со стороны особняка доносится звук выстрела: сначала один, потом другой… Оз резко оборачивается и бледнеет. — Что за?! — Он не заканчивает фразу, срывается с места и бежит на звук стрельбы. После секундной заминки Гилберт несется следом. — Оз! Нет! Там может быть… Они выбегают на площадку перед домом. На каменных плитах навзничь лежит человек; судя по форме — один из охранников. Камень под ним и возле залит потеками кармина. — …опасно... Снова слышится выстрел, потом крик: — Вот наследник! Хватай его — и уходим! Рядом мелькает какая-то тень, Гилберт заступает ей дорогу, преграждая путь к Озу — и тут же хрипит от невыносимой боли в груди. Каменные плиты стылые и шершавые. Оз кричит: — Гил, нет!.. — но его голос почему-то становится все тише, и тише… Больше Гилберт не слышит ничего. Он оправляется удивительно быстро — физически. Рана заживает, как на собаке; по крайней мере, так говорит лечащий врач. Гилберт не уверен, что на собаках все в самом деле заживает так быстро, но уж точно не собирается проверять. После возвращения из больницы в особняке невыносимо. Оскар Безариус выглядит постаревшим на несколько лет, младшая сестренка Оза все время плачет, а сам Гилберт не может смотреть им в глаза. Его переполняет разъедающее чувство вины: кажется, что это из-за него все сложилось так, из-за его неправильных желаний и несбыточных надежд, из-за его слабости. Я не смог защитить его, — думает Гилберт. — Столько раз клялся в этом Озу в глубине души, и не смог, когда ему действительно понадобилась моя защита. Никчёмность… Такие мысли разъедают хуже кислоты, и поэтому, когда к Гилберту подходит смутно знакомый господин, назвавшийся Зарксисом Брейком, и предлагает войти в клан Найтреев, Гилберт сомневается только первые двадцать минут разговора. — Я думаю, Найтреи водят дела с Баскервилями, — говорит Брейк, щуря на Гилберта единственный вишнево-карий глаз. — А у нас есть все основания считать, что за похищением Оза Безариуса стоят именно Баскервили. Если ты сможешь втереться в доверие к Найтреям… если сможешь стать своим… Как знать: может, и получиться найти ниточку-зацепку?.. Гилберт взвешивает все за и против всего несколько секунд. — Конечно, — выдыхает он. Сердце бьется в полную силу впервые со дня похищения. Несколько смущает лишь мысль, что таким образом он станет предателем в глазах Безариусов; но Гилберт успокаивает себя тем, что — это ведь ради Оза, а значит, то, чего хотели бы они сами. — Я сделаю это, — говорит он, и горячо заверяет Брейка: — Вы не пожалеете. Гилберт жалеет о своем решении очень скоро, но идти на попятный поздно. Он уже сбежал от Безариусов. Уже познакомился со своей новой «семьей». Уже начал обучаться всему, что необходимо знать «цепному псу Найтреев», прошел посвящение… Иногда от самоубийства его отделяет только мысль, что, если он сломается, Оз так и останется в неведомом тайнике — где бы он ни был. Гилберт не позволяет себе думать, что Оз может быть мертв, — иначе у него самого не останется причины жить. Я выдержу, — думает он, нажимая на курок. Я смогу, — едва справляясь с бунтующим желудком при виде очередного трупа. Найду тебя в любой бездне, — ложась в постель с той (или с тем), от кого надо получить информацию более цивилизованным способом, чем пытка. И тогда… — одинокими ночами, запуская руку под одеяло, сжимая через тонкую ткань напряженную плоть, и представляя… разное. С течением времени фантазии становятся все более откровенными, секс в них — все более жестким. Роли тоже меняются: если поначалу Гилберт представляет Оза исключительно в роли топа, то со временем осмеливается на неслыханную дерзость — представляет, как ложится сверху, прижимает собой к кровати, разводит ноги Оза и входит в него, едва не теряя сознания от наслаждения. Он знает, что не позволит себе такое в реальности, но не может остановиться, продолжая мечтать: это поддерживает лучше самоубеждения, и снимает напряжение лучше сигарет и алкоголя. А еще в его фантазиях Оз остался таким, как в тот самый день. Гилберт не может увидеть его повзрослевшим, как ни старается. Спустя несколько лет Гилберт понимает, что устал надеяться и ждать. Он исправно поставляет Зарксису Брейку информацию о Найтреях, но каждый раз слышит: этого мало, недостаточно, мы не знаем точно… Гилберту двадцать один; он хочет действовать, а не выжидать непонятно чего. Брейк говорит: ты должен занять ключевое положение в клане. Ты должен стать силой, с которой считаются, — тогда ты сможешь получить достоверную информацию о местонахождении Оза Безариуса. Действовать раньше не просто бессмысленно — опасно. Гилберт больше не считает Брейка посланником небес. Теперь он знает цену его советов. Он думает, что — знает. Однако действовать в одиночку не решается, слишком хорошо зная также свою житейскую неуклюжесть: Гилберт не умеет интриговать. И потому злится, срывается на окружающих. Хочется бунтовать: его словно с запозданием настигает переходный возраст, — но хотя бы резко сменить имидж не позволяет определенный кланом Найтрей дресс-код. Однако со своим телом он волен делать что угодно, и на спине Гилберта появляется татуировка: черные крылья ворона. Он не знает, почему выбрал именно этот рисунок. Так кажется правильным, вот и всё. Прозвище «Ворон» приклеивается мгновенно. Гилберт не протестует: ему всё равно. Гилберт меняется, и едва успевает замечать, как меняется окружающий мир. Сначала в городе становится больше рекламных экранов. Потом в продажу начинают поступать разные необычные безделицы: «умные» вещи, которые упрощают жизнь хозяев. Потом появляется первый экомоб: неуклюжая машинюшка, скептически воспринятая автолюбителями. Потом в жизнь обывателей входит робот-домохозяйка… В следующий день рождения Гилберт уходит из старого особняка Найтреев в небольшую квартиру в новом небоскребе, и первое, что видит из окна — рекламный экран, на котором сменяют друг друга красочные надписи. «Ультразвуковая зубная щетка «Диггерс»! Твоя улыбка — твоя визитная карточка». «Любовь длится всего три года, а брак — это надолго. Надоели отношения? Полюбил другого? Лучший юрист по бракоразводным процессам на всем Западном побережье...» Гилберт горько фыркает и отворачивается. Если бы любовь длилась всего три года, — думает он. — Ах, если бы… Через пару дней он возвращается в свою пустую квартиру после особенно сложного задания. После таких заданий Гилберт ненавидит себя настолько, что иногда посматривает на любимый автоматический пистолет с совершенно определенными намерениями; и мысли о том, что будет после того, как он найдет Оза, действуют всё слабее и слабее по мере того, как ослабевает вера. Он меланхолично курит на подоконнике, когда замечает новое рекламное объявление. «Потерял дорогого человека? Не беда. Кибер-системы нового поколения вернут его тебе. Будь с тем, кого любишь!..» Гилберт щурится, вчитываясь, а потом выхватывает телефон из кармана и начинает быстро, по памяти, набирать уже пропавший с экрана номер. — Здравствуйте. Я по рекламному объявлению. Вы правда можете вернуть дорогого человека?..

* * *

Ужин Гилберт всегда готовит сам. Готовка — то немногое, что доставляет ему истинное удовольствие. И лучше всего, конечно, готовить для кого-то. Оз с видимым удовольствием поглощает картошку фри с беконом и смакует бланманже. — Как же вкусно, Гил, — вздыхает он довольно, и Гилберт вздрагивает: эти интонации удаются особенно хорошо, — может быть, потому, что Гилберт слишком четко помнит, как Оз восхищался стряпней миссис Кейт, когда та снисходила до самоличной готовки. Тогда ему очень хотелось научиться готовить, — чтобы Оз и о его талантах говорил именно так… — Это просто превосходно. Оз проводит языком по губам, слизывая прилипший кусочек бланманже, и пристально глядя Гилберту в глаза. Девять лет назад Гилберт под таким взглядом покраснел бы до слез; сейчас же он отчего-то вспоминает, что этот ужин для Оза — фикция, и ночью, когда Гилберт будет крепко спать, он выберется из кровати, придет в уборную и будет вычищать резервуар для сбора пищи. Гилберта передергивает; подкатывает тошнота. Он с трудом сглатывает и отводит взгляд. — Пойдем в комнату, — предлагает он напряженным голосом, отодвигая лишь наполовину опустевшую тарелку. — Кажется, вчера должен был выйти новый фильм. — А, конечно, — оживляется Оз и выскальзывает из-за стола. — «Грозовой перевал» в двадцатой экранизации. С удовольствием посмотрю вместе с тобой. Фильм оказывается напряженным и драматичным. Гилберт негодует, сопереживает и ужасается судьбам героев. Оз тихо сидит рядом, прижавшись к его боку, и время от времени ахает, всякий раз чуть позже, чем это делает Гилберт. Он внимательно смотрит на экран, но в какой-то момент Гилберт ощущает его руку на внутренней стороне своего бедра. Гилберт замирает. Тело откликается почти моментально: плотная ткань домашних джинсов некомфортно сжимает напрягающуюся плоть. — Пойдем в постель, — шепчет Оз, глядя снизу вверх. В полутьме его лицо неотличимо от оригинала. Гилберт шумно выдыхает и поднимается с дивана. — Пойдем, — соглашается он. На экране умирает Кэтрин Эрншо. На мгновение взгляд Гилберта задерживается на ее искаженном страданием лице. Внутри собирается комок неприятного, иррационального напряжения, не имеющего никакого отношения к сексуальному. Мышцы тоже напрягаются, но Оз заслоняет собой экран, берет за руку, смотрит в глаза. Его взгляд кажется призывным, жаждущим. — Пойдем же, Гил, — повторяет он, и тянет за собой, как когда-то. Гилберт послушно отворачивается от экрана и идет следом. Напряжение отпускает, оставляя только смутное раздражение и недовольство, постепенно вытесняемые предвкушением. Оз раздевается медленно, дразняще. Белая рубашка расстегивается пуговица за пуговицей, полы расходятся в стороны — и наконец ткань словно стекает с плеч, обнажая молочно-белую кожу. Гилберт подходит ближе. Оз взволнованно вздыхает, забирается на постель и становится на четвереньки. Его ноги широко разведены — так, что Гилберт отчетливо видит словно бы поджавшиеся яички и растянутый, поблескивающий смазкой анус. Оз всегда готовит себя заранее, в отсутствие Гилберта. Гилберт подходит ближе, на ходу расстегивая и приспуская джинсы. Член напряжен, и пульсирует от прилившей крови. Сейчас Гилберт не думает, кто же перед ним на самом деле; сейчас он слишком хочет забыть об этом — особенно в тот момент, когда Оз смотрит через плечо и еще шире расставляет ноги, одновременно прогибаясь в пояснице. — Возьми меня, — шепчет он, и Гилберт забывается: кажется, что перед ним, действительно, его самый особенный человек. Гилберт очень хочет, чтобы так было; и потому в этот момент он действительно верит.

* * *

Доктор Симс очень занят, но Гилберта принимает всего лишь через два дня. Впрочем, когда Гилберт проходит к его кабинету пустым коридором, ему приходит в голову, что, возможно, информация о его занятости несколько преувеличена. Но Гилберту все равно. Главное сейчас совсем другое. — Вы сможете вернуть моего друга? — совершенно по-детски спрашивает он прямо с порога. Доктор кивает, начинает что-то объяснять и показывать различные схемы, словно срисованные из анатомического атласа, но остальное Гилберта не волнует. Во всяком случае, не настолько, чтобы отказаться от возможности снова быть рядом с Озом. Он на мгновение напрягается, лишь когда несколько раз подряд слышит незнакомый термин. — QAHA? — спрашивает он, сведя брови. — Что это значит? Доктор закатывает глаза, понимая, что его не слушали. — Quod ab homine artificialiter ,— переводит он со вздохом. — На латыни так называется искусственно созданный человек. Не гомункулус, и не клон: это было бы приравнено к работорговле, и потому противозаконно. Скелет из легчайшего сплава, искусственно созданные плоть и интеллект, и, самое главное — личность, воссозданная на основании ваших воспоминаний. Гилберт задумывается. — То есть, это будет робот по сути? — уточняет он. Доктор неопределенно разводит руками. — В самом первом приближении — да. Если отталкиваться от нюансов — нечто гораздо более сложное. QAHA — кибернетическая система, способная к самообучению; в определенных пределах, но, тем не менее, она корректирует свое поведение по сравнению с базовыми настройками. Внешне вы не отличите QAHA от живого человека: искусственная плоть поддерживает температуру человеческого тела, тактильные ощущения от нее аналогичные. И — личность исходного носителя, не забывайте. QAHA достовернейшим образом имитирует поведенческие характеристики того человека, которого вы хотите воссоздать… по тем или иным причинам, — доктор Симс смотрит на Гилберта неожиданно остро и понимающе. — Просто к сведению: за дополнительную плату вы сможете установить своему QAHA функцию сексуального партнера. Реакции в процессе и в финале коитуса неотличимы от таковых у человека. Гилберт краснеем всем лицом и, кажется, даже шеей. — Я… буду иметь в виду, — выдавливает он, пряча глаза. — И… мне надо подумать. Понимаете… — Понимаю, — кивает доктор Симс, протягивая тонкую флеш-карту. — Здесь полный пакет документов, которые надо будет подписать: договор, согласие на сканирование памяти, страховка, подтверждение личной ответственности за все действия вашего QAHA… Изучите, обдумайте. И, если вас всё устроит, приходите. Гилберт приходит спустя неделю. Всё это время он думал… о чем-то; сам бы не смог сказать с уверенностью, о чём. Желание снова видеть Оза, снова быть с ним рядом перевешивает любые сомнения. Оз будет с ним. Точно такой же, как Гилберт помнит. Все будет совсем по-настоящему, даже секс — то, о чем только мечталось. К тому же… Это ведь не значит, что я перестану искать, — говорит Гилберт себе, ставя электронным пером подпись на документе. — Но так у меня будет поддержка, так будет проще — с ощущением хоть какого-то результата… В глубине души Гилберт сомневается в каждой из этих мыслей; но соблазн слишком велик, практически непреодолим. И не то чтобы Гилберт пытался всерьез с ним бороться. — Отлично, — доктор внимательно проверяет наличие подписей на каждом документе, считывает сканером информацию о проведении платежа. — Все в порядке. Давайте фотографию исходника. Подрагивающей рукой Гилберт протягивает фото Оза, с того самого злополучного приема. Оз стоит рядом с Гилбертом и улыбается в камеру, легко и беззаботно; и только глаза выдают, что есть еще что-то, скрытое этой улыбкой. Доктор Симс некоторое время всматривается в снимок, потом поднимает взгляд. Выражение его лица неуловимо меняется, но Гилберт не может понять, что именно означает это изменение. — Создание тела займет от месяца до трех, — ровным голосом сообщает доктор Гилберту уже известную из договора информацию. — Как только всё будет готово, мы вам позвоним. Гилберту звонят через два с половиной месяца: не крайний срок, но это дольше, чем ему хотелось бы. — Господин Найтрей?.. Тело вашего QAHA готово. Теперь дело за чипом личности. Ближайшее время, на которое мы можем запланировать сканирование вашей памяти — двенадцатое марта, то есть, послезавтра… Гилберт перебивает оператора, не давая завершить фразу. — Я согласен. — Голос подрагивает от нетерпения. — В любое время. Сканирование памяти напоминает Гилберту обычную диагностику. Всю голову Гилберта и — в меньшей степени — тело облепляют плоскими датчиками и крохотными попискивающими приборами. Доктор Симс самолично проводит сканирование. Он без умолку болтает, подбадривая и уверяя в абсолютной безопасности процедуры — ведь не проводится никакого вмешательства, только запись. Гилберт уже знает это, но не может не нервничать. Доктор качает головой, и капает в глаза Гилберта какое-то красноватое лекарство. — Ничего особенного, просто гипотоник, — непонятно поясняет он. Впрочем, Гилберт не переспрашивает: как раз в этот момент техники фиксируют его руки на подлокотниках мягкими лентами, и это волнует куда больше. — Что это? — Голос звучит хрипло и обеспокоенно. Гилберт откашливается. Доктор возится с настройками приборов. — Это? — рассеянно переспрашивает он, поднимая взгляд. — А, это. Процедура долгая, и не очень приятная. А сдвигать датчики нельзя, иначе нарушится синхронность, личность будет создана с дефектами в базе… Безусловно, какие-то погрешности все равно будут, — признает он со вздохом. — Но вы сможете скорректировать их, пояснив QAHA критерии желаемого поведения и показав, как это должно выглядеть. — П-понятно. Гилберт закрывает глаза, откидывается на мягкий подголовник. Его вдруг охватывают сомнения. Стоило ли? Надо ли было вообще затевать все это? Будет ли результат таким, что он действительно сможет снова почувствовать близость Оза — и, главное, поверить, что рядом с ним именно Оз?.. Может, следует отказаться? Гилберт открывает глаза и только собирается что-то сказать — он сам не знает, что именно, — как доктор говорит: — Готово! — нажимает на кнопку, и… Ничего не происходит. Поначалу — совсем ничего. Гилберт недоуменно хлопает глазами, вопросительно глядя на доктора. Тот ободряюще кивает, словно говоря: сейчас-сейчас, ещё буквально несколько секунд… …и Гилберта накрывает волной воспоминаний. Они пролетают со скоростью опадающей листвы в ветреный осенний день: пять, десять, двадцать за раз. Первая встреча — и последний взгляд. Страх: Оз пугает его кошками — и восхищение: защищает от нападок дворни, недовольной особым положением Гилберта. Оз целует в щёку, смеётся, когда Гилберт, отпрянув, с грохотом валит чайный столик. Оз загорает около пруда, почти полностью обнаженный. Оз улыбается, Оз смотрит на него, Оз улыбается, Оз говорит, Оз смеется, улыбается, Оз, Оз, Оз… Гилберт кричит и порывается стряхнуть датчики и приборы, но руки надежно зафиксированы на подлокотниках. Глаза бешено двигаются под веками, и кажутся огромными, как теннисные мячи. Рядом что-то успокоительно бубнит доктор Симс, но Гилберт не понимает ни слова. Через некоторое время его накрывает пелена беспамятства. Он приходит в себя медленно, словно фрагментами. Первым возвращается зрение: из ниоткуда возникает свет, сначала яркой точкой в конце бесконечного тоннеля, потом точка расширяется, расходится куполом — и смыкается в сферу где-то за пределами видимости. Перед глазами мельтешит… что-то, и Гилберт моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Потом возвращается слух. — …льцев вы видите? Господин Найтрей? Сколько пальцев… — Т-три, — с трудом выговаривает Гилберт. Язык едва ворочается во рту, кажется большим и неповоротливым. Доктор Симс с явным облегчением выдыхает и выпрямляется — и Гилберт осознает, что видит и его тоже. — Ну и отлично, — доктор проводит по лбу подрагивающей ладонью. — Очень острая реакция; я уж думал… — он замолкает, не договорив. Гилберт снова закрывает глаза. Ловкие пальцы техников отстегивают пряжки на ремнях, высвобождая руки. — Чип личности будет готов через неделю, — теперь голос Симса звучит нарочито бодро. — Еще неделя на тонкую настройку — и вы сможете забрать своего QAHA. Напоминаю: он будет осознавать, что не является человеком в полной мере, иначе это может трактоваться как нарушение прав… Гилберт кивает, показывая, что слышит, и осторожно перекладывает затёкшие руки на колени. Мышцы болят, как после долгой тренировки в спортзале. На душе пусто и тоскливо. — Я понял, — наконец произносит он. — Хорошо. — Принимайте работу, — доктор Симс весел и жизнерадостен, а Гилберт волнуется, и от того злится на него, но старается не показать виду. Доктор не виноват, что каждая минута промедления сравнима сейчас с вечностью. В коридоре слышны шаги. Гилберт оборачивается как раз в тот момент, когда дверь открывается, — и замирает. Перед ним стоит Оз, такой, каким он его помнит. Те же волосы цвета выспевшей пшеницы, те же яркие глаза. — Оз… Голос едва слушается. Оз на мгновение замирает, ресницы его смыкаются, а когда снова взлетают вверх, открывая зелень радужки, на его губах появляется улыбка. Та самая, бережно сохраненная в памяти… — Гилберт, — произносит он, несколько раз быстро моргает, и словно бы исправляется: — Гил… Но Гилберт не обращает внимания на такие мелочи. Он порывисто обнимает Оза, всем телом впитывая его тепло, его близость, и исступленно шепча, позабыв про смущенно покашливающего в стороне доктора Симса: — Оз… Боже мой, как я скучал по тебе. Если бы ты только знал — как… В первую же ночь Гилберт позволяет себе всё и даже больше. Он кончает несколько раз — и все не может насытиться и остановиться. Оз не говорит ни слова против. Он делает всё так, как хочет Гилберт, и столько, сколько тому хочется. Поза наездника сменяется минетом, потом Гилберт трахает его, поставив на четвереньки, после этого переворачивает на спину, забрасывает ноги себе на плечи — и продолжает уже так… Потом, когда они просто лежат рядом в полном изнеможении, Гилберт притягивает Оза к себе и шепчет: — Скажи, что любишь меня. Скажи, что не оставишь больше, — кладет его руки себе на талию и прижимает, заставляя уткнуться в плечо. Оз молчит — минуту, две… Гилберту начинает уже казаться, что ничего не вышло, когда тот произносит: — Мой любимый Гил… Я никогда, никогда больше не оставлю тебя.

* * *

Гилберт обхватывает ладонями округлый зад, с силой сжимает упругие полушария, сильнее разводя в стороны, раскрывая максимально. Оз ахает и снова прогибается, хотя, казалось бы, куда уж больше. — Возьми меня! — требует он, и это выходит так естественно, что Гилберт буквально сходит с ума. Он глухо стонет сквозь сжатые зубы, подтаскивает Оза ближе к краю кровати и входит в него — глубоко, грубо. Член обжимает бархатистая плоть, и Гилберт стонет уже в голос: это так хорошо, именно так, как ему всегда хотелось, как мечталось в самых сладких фантазиях. Он медленно подается назад — и резко вгоняет член до самого основания, втираясь лобком между раздвинутых ягодиц. Оз ахает, опускает голову на скрещенные руки, подмахивает бёдрами. — Еще! — стонет он, точно так же, как Гилберт представлял себе когда-то. Голову ведет. Яйца поджимаются до приятной боли. Гилберт опять почти полностью выходит — и вбивается в него, с силой, раз за разом. Оз вскрикивает, вздрагивает, снова ахает — точно так же, как в первый раз… и как в самый первый раз, много месяцев назад. Гилберт сжимает зубы и ускоряет темп. Так хорошо, так правильно… так, как он никогда не позволил бы себе с настоящим Озом. Оз снова вскрикивает и ахает. Гилберт меняет угол проникновения — и тогда тот сладостно выдыхает: — Гил!.. Оз зовет его по имени. В такой момент. Именно так, как и мечтал Гилберт все эти годы… Отчаянно зажмурившись, Гилберт делает еще несколько движений — и кончает, содрогаясь от наслаждения, перемешанного с непонятной горечью. Спустя мгновение Оз с криком выгибается в его руках, и Гилберт открывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как на простынь выплескивается белёсая сперма, самая настоящая. Сперма Гилберта. Однажды, в приступе мазохизма, он залез в техническую документацию и изучил механизм работы «функции сексуального партнера». Схема резервуара для стока спермы и механизма, выталкивающего ее под давлением, отчего-то запомнилась ему особенно хорошо. Тяжело дыша, Гилберт отшатывается и некоторое время смотрит, как дрожит распластавшийся на кровати «Оз». Когда-то Гилберт ложился рядом и прижимался к его губам своими, и даже шептал что-то нежное и успокаивающее… Сейчас при каждом поцелуе ему чудится холод металла, скрытого под теплой плотью. Гилберт не любит целоваться. Больше — не любит. Оз затихает. Некоторое время просто лежит, словно собираясь с мыслями — но на деле, наверное, выбирая один из вариантов поведения, заложенного в программу. Потом потягивается и садится, лукаво глядя снизу вверх, и тут же порывисто обхватывает Гилберта за талию. — Мой любимый Гил, — шепчет он, притираясь щекой к напряженному животу Гилберта. — Я никогда, никогда больше не оставлю тебя. Он говорит это так искренне, так правильно… Точно так, как научил Гилберт. Так, как ему хотелось. Оз поднимает голову, и Гилберт встречается с ним взглядом. В сумраке спальни глаза Оза кажутся бездонными черными дырами, в глубине которых едва заметно поблёскивают алые огоньки. Гилберт с силой сжимает зубы и решительно высвобождается. Оз цепляется за него, потом его руки безвольно падают, повисают вдоль тела. Оз не двигается. Кажется, его программа не предусматривала такого поведения владельца. Гилберт застегивает джинсы. Зубы сжаты так крепко, что скулы начинают ныть. Потом он достает из кармана сигареты и, прикуривая на ходу, выходит в гостиную. Сквозняк распахнул створку окна во всю ширь, ветерок меланхолично перебирает полоски жалюзи, и в этих шелестяще-звенящих звуках Гилберту слышится странная мелодия, смутно знакомая и неизвестная одновременно. Он сильно затягивается, безжалостно наполняя лёгкие дымом, и всматривается в ночное небо, подсвеченное по краю сполохами рекламных огней. Между рваных пятен облаков проглядывает серп луны, идущей на убыль. Медленно, словно бы неохотно, он расплывается перед глазами пронзительно-белым пятном… Гилберт смаргивает. Луна становится четкой, а по щекам стекают быстро холодеющие капли. Город не спит. По улицам вперемешку проносятся старые автомобили и новейшие экомобы. Звуковая реклама ночью отключается, но на огромном экране напротив по-прежнему сменяют друг друга слоганы. Гилберт переводит на него взгляд как раз вовремя, чтобы успеть прочитать: «Потерял дорогого человека? Не беда. Кибер-системы нового поколения вернут его тебе. Будь с тем, кого любишь!..» Гилберт смеется — зло и безнадёжно, проводит ладонью по лицу и закрывает окно.