Север

— Родила, — сказал Лис коротко, когда Иннар поравнялся с ним. — С минуты на минуту начнёт орать. Или уже. Иннар кивнул. Но в его груди ничего не дрогнуло. Ни страха, ни счастья. Лишь странная, давящая тишина. Он не пошёл внутрь сразу. Казарнак, заметив, что сын не рвётся в дом, хмыкнул и прошёл мимо, даже не спросив. Только когда все разошлись, Иннар медленно подошёл к дверям. У входа стояли женщины. Одна из них — молодая, с растрёпанными косами и налитыми тревогой глазами — подняла руку, чтобы преградить путь. — Ещё рано. Ребёнка только приняли. Хозяйка устала… — Пропустите, — твёрдо сказал Иннар. — Это моя жена. Женщина колебалась. Остальные опустили глаза. Кто-то пытался остановить его, но Иннар уже открыл дверь и шагнул внутрь. Запах был сильный — молоко, пот, кровь, трава. Воздух — влажный и тёплый. Иласейд лежала, накрывшись лёгким покрывалом, щеки её были белы, губы тронула слабая улыбка. Она не удивилась, увидев его. На её груди, завернутая в ткань, лежала крошечная девочка, розовая, как лепесток весеннего цветка. Иласейд приподнялась на локте и прошептала: — Не правда ли, она — самая прекрасная дочь Богов? Иннар подошёл ближе. Он смотрел — не отрываясь, не дыша. В этой крошечной девочке, сжимающей в кулачке край материной сорочки, было что-то невозможное, волшебное, и в то же время — страшное. Он боялся приблизиться. Боялся, что прикоснётся и она исчезнет, как всё хорошее в его жизни. — Ей досталась лучшая из живущих мать, — сказал он наконец, и голос его был хриплым. — Пусть её судьба будет чиста, как ручей, и легка, как пух. Он опустился на колени и коснулся губами руки Иласейд. — Нам с тобой предстоят трудные времена. Много испытаний, много бурь. Но я клянусь… клянусь тем, что ещё живо во мне, клянусь памятью тех, кого я потерял… я буду оберегать тебя и её. Пока у меня есть кровь в жилах, пока не встану перед Вратами Хель — я не позволю, чтобы кто-то причинил вам зло. Он замолчал. Только дыхание ребёнка и шорох ветра в щелях деревянной стены сопровождали эти слова. Затем Иннар поднялся. Он не стал больше говорить. Не стал целовать дочь. Не стал смотреть на неё ещё раз. Просто вышел. У двери его снова ждал Лис. — Ты не сказал ни слова отцу, — заметил старик. — Ему не нужно знать. Казарнак, наблюдавший издалека, прищурился. Лицо его оставалось непроницаемым. Но губы скривились в тусклой, неясной усмешке. Иннар долго стоял у двери, не решаясь постучать. Комната Эиринн была в старой части дома, где доски пола скрипели от малейшего шага, а воздух всегда был чуть холоднее, чем в остальном доме. Маленькое оконце пропускало тусклый свет — не солнце, а лишь его отголосок, размытый в облаках. Он толкнул дверь и осторожно вошёл. Комната встречала запахом трав — здесь всегда пахло зверобоем и сушёной ромашкой. На стене висел потускневший венок из засушенных цветов, сплетённый, когда Эиринн была ещё совсем ребёнком. На комоде стояла деревянная фигурка лошади — их мать вырезала её в последний год своей жизни. Эиринн лежала на боку, спиной к двери. Тело её казалось хрупким, как тонкий стебель зимой. Когда дверь тихонько скрипнула, она повернула голову и попыталась улыбнуться. — Ты вернулся… — прошептала она. — Вернулся, — мягко отозвался Иннар и сел рядом на край кровати. Он накрыл её ладонь своей рукой — маленькая, холодная, но крепко сжавшая его пальцы в ответ. — Слышала, ты стал отцом, — её голос дрожал, но глаза светились. Иннар кивнул. — Она крошечная, совсем… и похожа на тебя. — Надеюсь, не так худа, — пошутила Эиринн, и они оба тихонько рассмеялись. — Ты бы видела, как она смотрит… Так серьёзно. Почти как… — Как мать, — закончила Эиринн. Иннар замолчал. Потом кивнул. Он провёл пальцами по её волосам — теперь они были длиннее, чем он помнил, рассыпавшиеся по подушке, тонкие, светлые. Почти такие, как у матери. — Я скучаю по ней, — почти неслышно произнесла Эиринн. — Иногда думаю, что слышу её голос, когда ветер завывает под кровлей… Иннар улыбнулся, прижался лбом к её лбу. — А я помню, как она нас шлёпала мокрой тряпкой за то, что мы прятались под столом с пирожками. Ты тогда спряталась так, что её потом три дня уговаривали не ругать тебя… Эиринн тихо рассмеялась. Смех её был лёгким, почти прозрачным, как дыхание. — Мы были счастливы, правда? Немного. Иногда. Когда он не был рядом… Слово «он» повисло в воздухе. Иннар не сразу ответил. Его взгляд стал твёрже, глубже. Он знал, на что способен Казарнак. Он не просто был строгим или беспощадным — он верил, что слабость — это пятно, которое нужно смыть кровью. И если он однажды посчитает, что дочь больна неизлечимо, или что она не сможет быть полезной роду… Он примет решение. Холодное, расчётливое, бесчеловечное. Казарнак уже убивал. Не на поле брани — дома, во дворце, в яслях. Он не делал различий между врагом и роднёй, если видел в них угрозу своему порядку. Иннар помнил ту девочку — младшую кузину, которую увели ночью и никто больше не видел. Она просто начала кашлять кровью… — Я никому не скажу, — тихо пообещал он Эиринн. — Но ты должна выздороветь. Ради меня. Ради… Сестра кивнула и закрыла глаза. Её дыхание стало ровным. Устала. — Иди… Я… хочу немного отдохнуть… Иннар встал, поправил на ней одеяло, чуть коснулся губами её лба и вышел, не оборачиваясь. В груди горела тревога. Он должен был действовать. Пока не стало поздно. Двор был уже пуст, будто всё живое инстинктивно покинуло его, предчувствуя, что ночь принесёт не только отдых. Иннар шёл медленно, будто каждый шаг по каменному полу тянул за собой невидимую тяжесть. Ветер поднимал пыль и сухие листья, хлопал ставнями и напоминал о том, что зима не сдаст своих прав так просто. В голове Иннара шумело. Мысли плелись, как лен в руках неопытной пряхи. Казарнак ждал его в зале, сидя на резном троне, покрытом волчьими шкурами. В свете факелов лицо Ярла казалось ещё суровее, а глаза, как всегда, смотрели сквозь, будто искали в сыне кого-то другого. Рядом стоял Лис, неподвижный, словно статуя, только огонь отражался в янтаре его глаз. Иннар остановился на пороге, не говоря ни слова. — Так ты стал отцом, — хрипло произнёс Казарнак, склонив голову набок. — Как назвали сына? — Её зовут Марна, — ровно сказал Иннар. — В честь моей матери. Наступила пауза. Казарнак слегка приподнял бровь и, на миг прикрыв глаза, как будто наслаждался вином, пробормотал: — Ты сам знаешь, как должен поступить. Первенец должен быть сыном. Иннар опустил глаза. В зале стало особенно тихо, даже факелы будто потрескивали реже. Он шагнул вперёд. Лис стоял чуть поодаль, молчаливо наблюдая за происходящим. Их взгляды встретились — и Лис едва заметно кивнул. Иннар опустился на одно колено, опустил голову в знак уважения, как учили с детства. — Ты прав, Великий Ярл, — прошептал он. — Я знаю, как должен поступить. Он поднялся на ноги. Всё происходящее вдруг замедлилось, словно сам воздух стал гуще. Он опустил руку к сапогу. Пальцы сомкнулись на рукояти. Кожа под пальцами была влажной от пота. Он знал, что от этой секунды не будет пути назад. Он вытащил клинок — медленно, как будто клинок разрезал не воздух, а саму судьбу. Лезвие вспыхнуло в огне факела, отразив в себе огненный отсвет — словно молния в темной ночи. Иннар сделал шаг вперёд. Один. Другой. Казарнак сидел, не шелохнувшись. В глазах — ожидание. Или презрение. Первый удар — под рёбра, сбоку, с точностью, выученной не в боях, а в боли. Клинок вошёл в плоть с влажным звуком, глухо. Лицо Казарнака исказилось, но не от боли — от удивления. Он не верил. — За мать… — выдохнул Иннар. Голос дрогнул. Он выдернул клинок. Тело отца содрогнулось, кровь забрызгала шкуру, впиталась в мех. Второй удар — в сердце. Прямо. С силой, с отчаянием. С замахом, от которого закружилась голова. Удар, будто прорезал все годы молчания, страха, ярости. — За Антана… Третий удар — вниз, в живот. Глубже, чем нужно. С хрипом. С желанием выпустить всю гниль наружу, чтобы больше не осталось ни капли яда, что отравлял их род. — За Эиринн… — дыхание Иннара сбилось, в груди жгло. Четвёртый… Он остановился. Рука дрожала. Но он поднял клинок и ударил снова. Последний раз. — За дочь… — еле слышно. Почти шёпотом. Казарнак отшатнулся, сполз с трона, схватился за грудь — но уже без силы. Он не издал ни крика, ни стона. Лишь смотрел. И глаза его были полны… пустоты. Как у тех, кто не верит, что смерть пришла за ним. Он рухнул навзничь. Меха впитали кровь, словно земля, что принимает павших. Иннар стоял над ним. Тяжело дышал. Клинок в руке. В груди — пустота. Но не боль. Не сожаление. Свобода. Позади послышался глухим эхом голос Лиса: — Запереть двери. Никого не впускать. Никого не выпускать.