Север

Они всё ещё стояли в том самом зале, где высокие арки поднимались, как стволы деревьев, к небесам, и свет, струящийся сквозь узорчатые проёмы, казался живым дыханием этого странного мира. Пахло прохладой, благовониями и камнем, нагретым солнцем. Незнакомец стоял на возвышении, лениво опираясь на тонкий посох с резным навершием в виде дракона, чешуя которого мерцала золотом. Его лицо оставалось спокойным, взгляд — внимательным. Он будто бы скользил по ним глазами не глядя. Рядом с ним стоял тот самый толстяк с рынка — грудь его украшали десятки побрякушек, серьги тянули мочки ушей, а на лбу переливался обод из золотой проволоки. Незнакомец говорил что-то советнику, пониженным голосом, но Лис, стоявший рядом с Иннаром, напрягся. Иннар заметил, как взгляд Незнакомцa цепляется за лица пленных, останавливается, скользит дальше. Утолщённые тени от ресниц скрывали выражение его глаз, но Иннар чувствовал: он не просто смотрит — он выбирает. Они шли вдоль строя медленно. Толстяк то кивал, то отрицательно махал рукой. Незнакомец шептал что-то ему в ответ, и в их голосах сквозила лёгкость, будто они обсуждали отрез ткани на рынке. Когда они подошли к Лису, Незнакомец остановился. Посмотрел на него с интересом и сказал нечто короткое на языке, который Иннар не знал. Лис скривился и мотнул головой, отвечая. Незнакомец прищурился, словно переспросил. Лис пожал плечами, будто бросая вызов. Тонкая улыбка тронула губы Незнакомцa, и он пошёл дальше, словно этот короткий разговор показал ему достаточно. Он ещё несколько раз останавливался, то у юноши с исцарапанным лицом, то у воина с перебитой рукой, и каждый раз переговаривался с советником, отмечая что-то жестом. Наконец он отступил назад, дав глазу охватить всю картину сразу. Затем он шагнул вперёд, как актёр на сцене, и заговорил уже на языке северян, чётко, внятно, и с той самой тягучей интонацией, от которой у Иннара невольно по коже побежали мурашки: — Меня зовут Маниш ал-Саар, Сын Звёздного Пламени, Хранитель Южных Врат и повелитель Двенадцати Оазисов. Я дал своим людям задание привести мне с Севера игрушки. И вот вы — здесь. Он прошёлся глазами по строю. — Некоторым из вас повезёт меньше: они отправятся в круги, чтобы забавлять толпу кровью. — Он усмехнулся, явно наслаждаясь паузой. — Кому-то повезёт больше — если так можно сказать, — и он станет частью моей личной охраны. После испытания, разумеется. Он сделал шаг в сторону, и взгляд его остановился на Иннаре. — А кто-то станет моей личной игрушкой. Глаза встретились. В груди Иннара всё на миг сжалось. Слишком много чувств боролись в нём: гнев, тревога, неприязнь, отвращение и… странный, необъяснимый жар. Но лицо его осталось неподвижным, как лезвие перед боем. Маниш, будто уловив это усилие, снова усмехнулся. — Разделите их, — бросил он уже не им, а своим людям. — Накормите, пусть отдохнут. А завтра… начнём. И словно на этом занавес опустился, южане задвигались, закричали команды. Пленных стали рассредотачивать по группам. Но Иннар всё ещё чувствовал на себе этот взгляд. Тот, который обещал игру, в которой ставки были выше, чем просто выживание. Когда Иннара повели прочь от зала, он всё ещё искал взглядом Лиса, но старика уже не было видно. Викингов разделили на группы, и его, вместе с несколькими другими пленниками, отвели в отдельную комнату — светлую, с невысокими потолками, расписанными затейливым орнаментом. В углу журчал фонтан, и влажный воздух в помещении пах мёдом, пряностями и чем-то свежим, цитрусовым. Им подали еду — много еды. Изящные блюда с ломтями запечённого мяса, лепёшки, сладкие фрукты, варёные злаки, похлёбки с непонятными, но ароматными травами, густые подливы и что-то вроде пива, но с насыщенным, чуть терпким вкусом. Иннар сначала ел медленно, будто бы опасаясь подвоха, но потом, почувствовав, как желудок заурчал, сдался и ел с жадностью. Всё было настолько вкусно, что он едва ли успевал различать, что именно глотает. Ему казалось, что ни разу в жизни он не ел ничего подобного — ни в пиршественном зале Ярла, ни даже на своей свадьбе. Тело наливалось тяжестью, приятной и расслабляющей, а после пары кубков золотистого напитка в голове появилось тепло и легкое гудение. Он подался назад, прислонившись к прохладной стене, и закрыл глаза. Он даже не заметил сразу, как оказался один. Остальных пленных уже куда-то увели. — Встать, — проскрипел кто-то, и рука грубо дёрнула его за плечо. Он не сразу осознал, что происходит, но подчинённо встал на ноги, качнувшись. Кандалы снова обвились вокруг запястий. Его вели по длинному, слегка закруглённому коридору, освещённому светильниками. На полу лежали ковры, мягкие и бесшумные. Воздух пах ладаном. За дверью, у которой остановились, Иннар услышал голоса и музыку. Двери распахнулись… Иннара ввели в комнату, обитую яркими тканями, с подушками, на которых можно было, кажется, утонуть. В углу стоял стол с фруктами и высоким сосудом вина. А на широком диване, лениво вытянувшись, сидел Маниш. Он был бос, в развевающейся лёгкой одежде, которая оставляла открытой грудь, плечи и бёдра. Золотая цепь опоясывала талию, а на пальцах сверкали перстни. Его глаза, подчёркнутые тёмной краской, внимательно и весело смотрели на вошедшего, как будто он наблюдал за животным, которое только что привели в его личный зверинец. — Склонить голову, — отрывисто приказал один из стражников, толкнув Иннара в бок. Иннар даже не пошевелился. Он поднял голову выше и посмотрел Манишу прямо в глаза. Наступила тишина… Маниш усмехнулся. Медленно, с кошачьей грацией он встал на ноги прямо на подушках и, бесшумно ступая, пошёл по ним, пока не оказался на краю дивана. Оттуда он спрыгнул на пол — ловко, словно не касаясь пола, и подошёл вплотную к Иннару. Запах благовоний стал резче. Маниш остановился совсем близко, его глаза искрились насмешкой и чем-то, что Иннар не мог пока распознать. — Красивый шрам, — прошептал он, проводя пальцем по виску Иннара. — Как тебя зовут? Иннар сжал зубы и ответил низко, спокойно: — Имя, данное мне Одином, не коснётся ушей чужеземцев. Маниш рассмеялся — чисто, мелодично, без злобы, с явным удовольствием. — Мне по нраву твоя спесь, Север, — сказал он и, обернувшись, вновь вернулся на своё место. — Я добьюсь того, чтобы ты сам сказал мне своё имя… и будешь просить повторять его раз за разом. Он махнул рукой, подзывая слуг, и добавил, уже лениво: — Его будут приводить ко мне, когда мне заблагорассудится. А пока пусть стоит, как истукан. Я люблю на красивое смотреть. Комнаты для пленных оказались непривычно светлыми. Иннар ожидал гнили и тлена, тяжёлого смрада и цепей, но вместо этого его провели в большое помещение с гладким каменным полом, на котором стояли широкие низкие ложа, застеленные мягкими подстилками. Свет проникал сквозь узкие, вытянутые бойницы под потолком, и где-то в углу негромко журчал фонтанчик, из которого текла прохладная, свежая вода. Дверь, конечно, была заперта, и решётка на ней не оставляла сомнений, что это всё же плен. Иннар осмотрелся — в комнате их было около двух десятков. Он заметил Лиса, устроившегося у дальней стены. Старик откинулся на подушку с лицом человека, которому всё давно понятно. Увидев Иннара, Лис кивнул ему и подозвал ближе. — Маниш спрашивал, есть ли среди нас человек власти, — сказал Лис, едва тот подошёл. Иннар кивнул. — Спасибо. — Не за что. Просто решил, что тебе рано умирать, — ухмыльнулся старик и, закутавшись в покрывало, уснул. Его храп, сначала тихий, потом всё громче, разносился по комнате, и, как ни странно, внушал ощущение безопасности. Наутро Иннара разбудили до рассвета. Слуга, молчаливый, как камень, протянул ему чистую рубашку и штаны, сшитые из лёгкой ткани. Обуви не предложили — босиком. Его повели по прохладным, сводчатым коридорам, где стены были покрыты мозаикой: яркие бирюзовые, золотые, охристые узоры изображали сцены охоты, людей с копьями и ритуальные танцы под луной. В зале, куда его доставили, стояли колонны, между которыми висели тонкие занавеси, и воздух был наполнен ароматами фруктов и пряностей. Маниш уже сидел на низком диване, уставленном подушками. Он был облачён в накидку из тончайшей ткани, расшитую золотыми нитями. Его черные волосы были собраны в высокий узел, а у глаз — подведённых углём — поблёскивали драгоценные камни. На низком столе перед ним стояли чаши с инжиром, виноградом, ломтиками жареного мяса и кувшин с каким-то ароматным напитком. Он не поднимался, лишь медленно кивнул Иннару и жестом пригласил к трапезе. Тот не двинулся с места. — Не хочешь разделить со мной пищу? — насмешливо спросил Маниш. Иннар стоял молча. Маниш пожал плечами, разломил лепёшку и продолжил трапезу. День тянулся мучительно долго. Иннар стоял, будто изваяние, пока вокруг него проходили советники Маниша, передавали ему бумаги и свитки, что-то обсуждали, что-то решали. Иногда Маниш смеялся, иногда говорил на незнакомом языке. Иннар стоял, не шевелясь. Спина болела, ноги ныли, но он не двигался. Когда солнце опустилось и зал наполнился тенями, к нему подошёл стражник и молча увёл обратно. В комнате Лис уже снова похрапывал, словно и не просыпался вовсе. Иннар провел весь день в молчании, голоде и жажде, но это было не самое страшное, что случалось в его жизни. На второй день всё повторилось. И на третий. Лишь на четвёртый, когда в зале снова повисла тишина, Маниш заметил, как у Иннара предательски заурчал живот. Он встал, подошёл, держа в руке ломтик персика, и, мягко взяв руку северянина, вложил фрукт в его ладонь. — Я хочу разделить с тобой ложе, а не отправить тебя к прадедам, — тихо сказал он. Иннар резко вздохнул: — Не стоит гневить Богов… — начал он, но осёкся. Внутри всплыла боль, воспоминание. Антан. Он виновато опустил глаза. — У нас с тобой разные Боги, Север, и что запрещают твои — позволяют мои, — Маниш как-то слишком по-доброму улыбнулся, отчего у Иннара сам по себе нахмурился лоб. Неделя за неделей дни текли медленно, как вязкий мёд на морозе. Каждое утро, едва первые солнечные лучи окрашивали стены их покоев в золотисто-янтарные тона, дверь с тихим скрипом отворялась, и Иннара без слов уводили в зал к Манишу. Путь всегда был одинаков. Узкие коридоры с резными арками, полы, гладкие и холодные, словно из воды выточенные, зелёные дворики с кустами благоухающих цветов, от которых кружилась голова, и бесшумные тени слуг, скользящих меж колонн. Иногда Иннар останавливался, прислушиваясь к звукам чужого города: далёкие крики, музыка, доносящаяся из глубин дворца, шелест воды в фонтанах и негромкие разговоры на непонятном языке. Каждый день Маниш встречал его по-разному. Иногда он сидел за низким резным столом, усыпанным яствами, иногда — на подушках, раскинувшись, как кошка, лениво перелистывая свитки или разговаривая с приближёнными. Он почти никогда не обращал на Иннара внимания сразу. Лишь изредка скользил по нему взглядом — испытующим, вкрадчивым, как будто не человек, а зверь, пытающийся приручить другого. Иннар стоял не двигаясь, как изваяние. Молчал. Даже когда голод скручивал желудок, а ноги ныли от усталости. Он не подавал виду. Только в глазах его время от времени вспыхивал холодный огонь. Маниш это видел — и ухмылялся. Иногда он пытался завести с ним разговор, предлагал еду, приказывал слугам принести напитки или вызывал к себе других северян, чтобы Иннар видел, как легко можно согнуть любую волю. Но тот всё равно молчал. Вечерами Иннара возвращали в покои. Там, среди таких же пленных, он проводил вечера с Лисом. Старик больше не шутил. Его голос стал тише, движения — медленнее. Он сидел на своей постели, укутавшись в тонкое одеяло, и смотрел в потолок. — Что с тобой, старый? — однажды спросил Иннар, заметив, как дрожат руки Лиса. — Устал, — выдохнул тот, и глаза его затуманились. — Не так, чтобы совсем… но, видно, не всё подвластно даже хитрому Лису. Пришло моё время, ни раньше ни позже. Иннар нахмурился, сел рядом, скрестив руки на груди: — Мне нельзя терять тебя. Без тебя я не найду их. Ни Иласейд, ни дочь, ни Эйринн. Ты нужен мне. — А я думал, ты нужен им, — слабо усмехнулся Лис и закашлялся. — Видишь, как всё оборачивается? Иннар отвёл взгляд. Грудь его сжалась. Он не умел выражать нежность, но молчание было красноречивее любых слов. Лис был последней нитью, связывавшей его с прошлым. И без него всё теряло смысл. — Ты не уйдёшь, — тихо сказал он, не столько Лису, сколько себе. — Не сейчас. Мы найдём их. Мы ещё вернёмся домой. Лис не ответил. Он только кивнул, с трудом, будто одно это движение отняло у него все силы. И вскоре снова погрузился в сон, неровный, с короткими всхлипами и шёпотом, что не поддавался пониманию. А утром Иннара снова увели — в зал, где воздух был душен от пряностей и ладана, а Маниш снова ждал его, разметавшись среди подушек, как властелин кошачьей стаи, с ленивой улыбкой на губах и насмешкой в глазах.