Север

Дворец просыпался медленно. Мягко, лениво, в шелесте воды, в отголосках флейт, в запахе выстиранного льна и горячих лепёшек. Свет скользил по мрамору, преломлялся на золотых вставках, прятался в тени колонн. На этот раз Иннар проснулся рано. Не потому что не спал — спал. Но неглубоко, чутко, как зверь в логове. Сны были слабыми, почти безликими, и лишь в последнем — неясный силуэт в черной боевой раскраске склонялся к нему, шепча что-то на незнакомом языке. Когда он вышел во внутренний двор, солнце уже касалось стен. Песок арены был ровный, утоптанный, как будто за ночь все следы были вычищены. Охрана стояла по периметру — не как щит, скорее как обрамление. Никто не препятствовал. Это был объявленный бой. Дружеский. Почётный. Иннар ждал… И все же появление Маниша стало неожиданным. Он вышел из арки, точно зная, что на него смотрят. Его движения были лёгкими, будто ветер в траве, и в них не было ни капли напряжения — лишь плавная сила. На нём был боевой наряд южан: облегающий кожаный доспех, открытый в плечах, с бронзовыми застёжками на груди и бедре, украшенный символами — солнце, змея, цветок. На руках — кожаные наручи. Ладони были обмотаны тонкой тёмной тканью. Но главное — лицо. Маниш был в боевой раскраске: глаза подчёркнуты чёрным и тёпло-коричневым, скулы — линиями, будто прорезанными углём. Метка у губ, вытянутый знак между бровями. Он был не просто красив. Он был великолепен, как жар-птица перед броском. Слишком яркий, чтобы смотреть и ничего не чувствовать. Иннар сжал пальцы. Принудил себя выдохнуть. Возьми себя в руки. Но в груди было жарко. Он не мог отвести взгляд. И, что тревожило сильнее всего — впервые предложение Маниша показалось ему не отвратительным, а почти… заманчивым. Он с трудом отогнал эту мысль. Поднялся на арену. Принял меч. Поклонился — коротко, чётко. Маниш сделал то же. И бой начался. Сначала они двигались осторожно. Вниз — левое плечо. Назад — шаг. Кругами. Маниш улыбался. Он не нападал — выжидал. Он двигался как пантера: гибко, хищно, с опасной пластикой. Не суетился. Не бросался. Он слушал дыхание, чувствовал ритм. Иннар был скорее как волк: Мощный, выносливый, упорный. Его шаги были твёрдыми, удары — рассчитанными. Он не искал красоты. Он искал момент. Мечи скрестились. Первый удар — звук металла о металл. Второй — соскальзывание. Третий — уже по касательной к бедру. Маниш отступил, рассмеялся, быстро обернулся. В его движении было всё то же: не страх, а азарт. — Ты заставляешь меня думать, — выдохнул он. Иннар не ответил. Он не играл. Он охотился. С каждым новым кругом становилось ясно: Маниш хорош. Очень. И не только внешне. Его внутренняя грация, его терпеливый огонь придавали ему стойкую силу. Но Иннар был сильнее. Его удары становились увереннее, шаги — короче. Он поджимал противника, будто в лесу на снегу, шаг за шагом, без резких бросков. Просто шёл — и не останавливался. Маниш начал сбиваться. Всё чаще — уходил в защиту. Всё реже — нападал. Внезапно Иннар ушёл вниз, ударил по ногам, выбил опору. Маниш не успел среагировать и оказался на спине, а сверху — Иннар. Колено упёрлось в грудь, меч — прижат к шее, но без силы. Ни в глазах одного, ни в глазах другого не было ярости. Маниш дышал тяжело, но с улыбкой. — Если бы все мои любовники были такими, — выдохнул он, — я бы давно перестал править. Иннар замер. Лёгкое тепло мгновенно подступило к лицу. Он уже хотел отпрянуть, но заставил себя остаться — не дать этому жесту значения. — Замолчи, — буркнул он. — Ты говоришь больше, чем дерёшься. — Возможно. Но я так люблю, когда меня прижимают к полу, — прошептал Маниш, слегка выгнувшись под коленом соперника. Иннар резко поднялся, убрал меч и протянул руку. Его лицо было серьёзным, почти холодным. Только уголки губ чуть дрогнули. — Встань. И пойдём обедать. Маниш взял руку — не спеша. Позволил себе подняться так, будто его поднимают не с земли, а из воды. Легко. Плавно. С удовольствием. — Я согласен. Но только если перед этим мы отправимся в купальню. Вместе. Иннар рассмеялся. Его голос был низким, чуть хриплым. — И о чём ещё ты мечтаешь по ночам? Маниш ничего не ответил. Только проводил его взглядом — тёплым, медленным, обещающим. Они разошлись в разные стороны. Но в каждом шаге Иннара было ощущение победы. Потому что теперь он знал: всё, что Маниш предложит, будет на его условиях. И если ответ придёт — он будет звучать не из уст, а из поступков. А до тех пор план продолжал жить. Он дошёл до своих покоев медленно, не торопясь. Теперь у него была собственная комната — небольшая, но прохладная, отделённая от других, с занавесками на окнах и запахом вычищенного камня. Лис остался там, где был: за ним по-прежнему ухаживал лекарь, и покои рядом давали Иннару возможность навещать его в любое время. Это было правильно. Это было удобно. Это было… ловушкой времени. Он остановился перед дверью, не открывая её. В груди было ощущение, будто он стоит у края чего-то неуловимого. Игра продолжалась. И каждый шаг приближал его не только к цели — к Иласейд, к дочери, к сестре, имя которой он боялся даже вымолвить, — но и к точке, за которой будет сложно понять, где заканчивается план и начинается… что-то другое. Надо действовать. Сейчас. Пока Маниш… ещё не стал чем-то большим. Иннар развернулся и направился в сторону купален. Он уже знал, как они устроены: жаркий пар, каменные ванны, сладкий запах, служанки и рабы, готовые прислуживать, и Маниш — всегда в центре, как горячее солнце в молочной дымке. Охрана его не остановила. Лишь отступила. Он прошел внутрь уверенно, будто уже принадлежал этому месту. Двери в купальню были открыты. Внутри было тепло — плотное, обволакивающее, словно воздух состоял из воды и мёда. Пар клубился в арках, поднимался к сводам, ложился на плечи, на кожу, в волосы. Пахло ягодами — сладкими, густыми, чуть приторными. Теперь он знал, чем пахнет кожа Маниша. Служанки в тонких, полупрозрачных одеждах стояли вдоль стен, как тени. В центре каменного бассейна, наполовину погружённый в воду, сидел Маниш. Он смеялся, обнажённый до груди, говорил что-то одному из слуг. Его волосы были тёмными, тяжёлыми от воды, а лицо светилось теплом, таким настоящим, что на миг всё в комнате казалось нереальным. Иннар замер у входа. Маниш не сразу заметил его. Но когда заметил — смех оборвался. Тишина опустилась на зал. Иннар сделал шаг вперёд, без спешки. В голосе его прозвучала лёгкая усмешка: — Я передумал. Мысль очиститься от грязи боя в купальне правителя показалась мне… соблазнительной. Он не стал ждать ответа. Стал расстёгивать рубаху, медленно, ловко. Сначала оголяя плечи — плавно, обнажая загорелую кожу, пересечённую старыми шрамами. Потом грудь — ровная, сильная, влага уже собиралась на ней тонкой плёнкой. Потом пояс, и ткань соскользнула по бёдрам. Он стоял перед Манишем, полностью обнажённый, не отводя взгляда, и видел, как в глазах того меняется выражение: из расслабленного во внимательное, из внимательного в жадное, и, наконец — в почти молитвенное. Служанки подошли, молча. Кто-то поднёс воду, кто-то — губку, кто-то — ароматное масло. Они работали мягко, легко, сдержанно, но в их глазах играли лукавые огоньки: они были знакомы с этой игрой… Плечо, грудь, руки, шея — всё омывалось горячей водой, впитывая жар. Иннар не отводил взгляда от Маниша. А тот — от него. Ни кто из них не улыбался. Никто не говорил. Но всё уже было сказано телами. Когда омовение закончилось, Иннар вошёл в бассейн, сел на камень, погрузившись по грудь. Маниш сидел напротив. На расстоянии вытянутой руки. Не ближе. Не дальше. Вода была густой, молочной, обволакивающей и ласкающей кожу. Пар поднимался над поверхностью, обвивал волосы, ласкал плечи. Тишина между ними была почти невыносима. Воздух вибрировал от напряжения. Ни один не касался другого. Но каждый знал, как близко это касание. Стоит только протянуть руку… Маниш сидел спокойно. Его плечи были чуть развернуты, спина — прямая. Он не делал ничего вызывающего. Но его присутствие было… обнажённым. Иннар чувствовал, как напряжены его собственные бедра. Как дрожит грудь от слишком частого дыхания. Как в голове смешиваются мысли о цели и… о желаниях. Маниш посмотрел на него — медленно, не мигая. — С меня хватит, — сказал он очень скоро чуть хрипло. — От пара кружится голова. Он поднялся на ноги… Вода стекала по его телу, похожему на идеально выточенную мраморную статую: широкие, гладкие плечи, ровная, упругая спина, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, стройные, сильные бёдра… Он был наг — и не прятался. Каждое движение было без стыда. Без вызова. Просто — естественно прекрасным. Иннар хотел отвернуться. Должен был. Но не смог. Он смотрел. И не понимал, что сильнее — восхищение или тревожная жажда прикоснуться. Он боролся с этим желанием. И проигрывал. Враг. Но тело его — будто выточено из чистейшего желания. Как можно ненавидеть — и желать в равной степени? Иннар выдохнул и опустил взгляд, скрывая дрожь в ресницах. Игра продолжалась. Но в эту партию уже начали вмешиваться чувства, которых он не звал… Иннар впервые переоделся в одежду южан. Он не спешил — с интересом рассматривал тонкую, прохладную ткань: широкие штаны цвета песка, застёгивающиеся на бедре, лёгкий накидной плащ, тонкий, почти воздушный, с узором змеи, вышитой серебром по шёлку. Ткань приятно ложилась на кожу, чуть скользя, обнимая тело нежно, почти как руки. Он удивился тому, насколько легко в этом двигаться — воздух проникал под ткань, охлаждая шею, грудь, спину. Тело дышало, и с каждым движением он чувствовал себя не пленником, а кем-то иным. Тем, кто не несёт на себе броню, но и не теряет силу. Когда он вошёл в покои Маниша, тот уже ждал. Палата была затянута полутенью. Свет падал из узких окон высоко над полом, мягко скользя по вазам, тканям и резным колоннам. На полу — мягкий ковёр. В центре — низкий стол, уставленный едой: всё было чужим, незнакомым и пёстрым, как сама южная земля. Маниш поднял взгляд. Уголки его губ дрогнули. — Ты выглядишь иначе, — сказал он, не вставая. — Мягче. Сильнее, — он провёл взглядом от плеч до пояса. — Южный шелк любит твою кожу. Он словно шепчет: «Останься». Иннар усмехнулся. — Шепчет много. Но всё равно — чужой язык. — Ты привыкаешь, — отозвался Маниш. — Не сердцем, но телом. А это — начало. Они не упомянули о купальне. Ни словом. Ни намёком. Но напряжение между ними было как тонкий шёлк между пальцами — чувствовался даже сквозь молчание. Они сели за стол. Еда была яркой, пахучей, почти вызывающей. На тарелках — кусочки мяса в гранатовом соусе, запечённые лепёшки с цветами, тушёные коренья, сладкий рис с лепестками роз и пряные яйца, сваренные в чае и шафране. Иннар взял один кусочек, попробовал. Жевал медленно, с сосредоточенной хмуростью. — Слишком сладко, — вынес он приговор. Маниш засмеялся. — У вас даже в еде война. Всё солёное, твёрдое, будто зубами побеждать надо. Он поднёс к губам чашу с золотистым напитком, что-то среднее между вином и мёдом. — А у нас — удовольствие. Здесь еда не для выживания. Она для наслаждения. — Я бы сказал — для отравления, — пробурчал Иннар, снова пробуя острый корень. — Ну, если и умрёшь, то вкусно, — отозвался Маниш и, склонившись ближе, добавил: — Или в приятной компании. Они ели, пили, говорили. Сперва — о пустяках. О смешных нравах придворных. Маниш рассказывал, как в детстве пытался улизнуть с урока пения, спрятавшись в сундуке, и застрял там до утра. — Я хотел быть воином, как отец. А меня учили слагать стихи. В итоге я запел. С мечом в руке, — смеялся он. Иннар, нехотя, рассказал, как в тринадцать лет убежал в лес, пытаясь жить, как его дядя — охотник-отшельник. Продержался двое суток и вернулся, весь в укусах, с лицом, опухшим от крапивы. — Дядя был рад. Сказал, что теперь я точно понял, кто я. И кто — нет. Они оба хмелели, но не теряли ясность. Это было лёгкое опьянение от вина, от доверия, от тела рядом. И тогда Иннар, выдержав паузу, поставил чашу на стол. Голос его стал тише, но чище: — Ты говорил, что у тебя в каждом углу Юга есть глаза. Уши. Маниш посмотрел на него внимательно, чуть прищурившись. — Да. Ты ведь правишь, только если слышишь всё. Иннар кивнул. Медленно. — Тогда скажи. Можешь ли ты узнать о тех, кто попал в плен? Об определённых людях? Маниш потянулся к чаше, не глядя на неё. — Если они здесь — я их найду. Скажи, кого искать. Иннар поднял глаза. И произнёс твёрдо. Отчётливо… — Мою жену. Мою дочь. Мою сестру. Тишина повисла в воздухе. Плотная, как пар в купальне. Маниш не ответил сразу. Только смотрел, будто бы пытался снова понять, кто перед ним сидит. Потом он медленно отодвинулся от стола. Встал. Подошёл к Иннару. Присел рядом, почти впритык. Взял его руку. Тепло. По-дружески. Без притворства. — Так вот зачем тебе была нужна эта игра. Голос его был хриплым. Но не от желания. От горечи. Он смотрел в глаза Иннару долго. Словно искал в них подтверждение. Или опровержение. Но не нашёл… Тон его изменился. Стал твёрдым. Почти приказным: — Скажи Фаивишу их имена. Где их взяли. Всё, что помнишь, — он сделал шаг прочь, обернулся. — Я найду их. Для тебя. И ушёл. Дверь за ним закрылась беззвучно. А в груди Иннара осталось нечто тяжёлое, что он не мог назвать победой. И не был уверен, что это поражение.