Север

После смеха, огней и рассказов вечер закончился так же, как и начался — незаметно. Иннар, плотно поев, довольно напившись и вдоволь насмеявшись, почувствовал, как его тело стало вязким и тяжёлым, будто каждая мышца решила напомнить, что у неё есть усталость. Вино растекалось в груди тёплым огнём, убаюкивая, а воздух, пахнущий травами и сладким дымом, становился всё тише и мягче. Он пытался вспомнить, куда делся Маниш. Тот вроде бы сидел за столом, неподалёку, но не сказал ни слова. Его бокал почти не пустел, взгляд блуждал где-то выше разговоров, и в какой-то момент он просто встал и ушёл — ничего не сказав. Как растворился. Иннар нахмурился, но вино сковывало мысли. Всё, чего он хотел, — это тишины, постели и, может быть, чуть-чуть одиночества. Тем не менее, перед тем как отправиться к себе, он всё же решил заглянуть к Манишу — из упрямства, из привычки, из тревожного беспокойства, которое почему-то не отпускало. У двери в покои Маниша он встретил одну из служанок — широкую женщину в пёстром платке, с полным лицом и тёмными глазами, в которых плескалась усталость и суровость. — Я к Манишу, — сказал он, не особо церемонясь. — Хотел… — А он спит, — перебила та, махнув на него своим пёстрым платком, будто отгоняя назойливого голубя. — Устал он. День был долгий, праздник… — она прищурилась, смерила его взглядом. — И ты иди, не мешай. Утро умнее ночи. Прежде чем Иннар успел что-то сказать, она закрыла дверь у него перед носом. Не громко — решительно. Так, как умеют только пожилые женщины, для которых и принцы, и ярлы — просто дети, ещё не наигравшиеся в игры правления. Иннар остался стоять на мгновение, потом только усмехнулся и пошёл спать. Проснулся он от того, что кто-то прыгал у него на животе. — Папа! Папа, ты спишь, как медведь! Проснись! У нас же всё заново, это новый день! Иннар попытался поднять голову, но сразу понял, что голова — это теперь отдельный человек, живущий своей жизнью и не желающий двигаться. Марна, смеющаяся, растрёпанная, с распухшими от сна глазами и босыми пятками, в прыжке уселась ему на грудь. — Мы же договорились, что ты теперь мой, — сообщила она с таким видом, будто озвучивает закон, принятый парламентом. — А если ты мой, то я тебя разбудила. Всё. Не спорь. Он рассмеялся, хотя это и отдалось в висках. — Ладно, диктатор. Я сдаюсь. Только дай дышать. — Я принесу тебе воды! — сказала она и уже через минуту вернулась с кувшином и влажным полотенцем. Завтрак был подан в тихой беседке у внутреннего сада. Иласейд лишь мельком заглянула в покои и, сдержанно извинившись, сказала, что у неё дела. Иннар понял: она оставляет их вдвоём — из уважения, из любви, из того тихого женского понимания, которое ни один мужчина никогда не сможет до конца постичь. Они ели лепёшки с мёдом, сладкий сыр, фрукты, которые Марна тщательно сортировала по «вкусным» и «взрослым» категориям. Она болтала без умолку — о том, как ей снилось, что дворец умеет летать, о том, как у пони «отвалилась подкова, просто так, без причины», и о том, как ей нужно платье с бусинами, как у дамы из сказки. После еды Иннар повёл её в сад. Сад был как утреннее дыхание земли — прохладный, свежий, с тенями от деревьев, гладкими дорожками и кустами, за которыми прятались птицы. Марна бегала между деревьями, щупала листья, нюхала цветы и говорила, что это самое чудесное место, которое она видела, «ну, кроме Севера, конечно, но Север — это особенное». Иннар слушал её и ловил себя на том, что не хочет думать о будущем. Хочет просто быть. Сидеть на каменной скамье, смотреть, как по дорожке скачет босоногая девочка, которая была потеряна, но теперь нашлась. После прогулки по саду, в которой Марна умудрилась испачкать ноги, локти и волосы невесть чем, Иннар решил, что пора направиться в купальни. Девочка, конечно, уверяла, что вода в фонтане «уже всё смыла», и демонстрировала пятки, по-прежнему покрытые пылью и светлой зеленью от травы. — Нет, маленькая, ты не русалка и не волшебный лис, а очень грязный ребёнок, — сказал он, подхватив её на руки и направляясь в сторону терм. — Я! Я лис! Хитрый и красивый! — закричала Марна, обвив ему шею руками. — А ты — медведь. Грозный, но добрый. — Раз ты лис, тебя нужно мыть, чтобы не потерялась в песке, — сказал он сурово, но с улыбкой, и девочка захихикала. У купален их встретила молодая женщина в светлом халате, одна из служанок, которая сразу расплылась в широкой улыбке, увидев северного ярла с лисичкой на плечах. — Отнеситесь к ней как к драгоценности, — сказал Иннар, осторожно передавая Марну. — И постарайтесь, чтобы она не утопила никого из вас. — Папа! — возмутилась Марна. — Я умею плавать! — Это и пугает, — бросил он и, усмехнувшись, развернулся прочь. Он направился в одну из тихих комнат у восточного крыла — туда, где не так давно сражался с Фаивишем в Линии и, к своему удивлению, проиграл дважды подряд. Воспоминание о тех партиях — перемешанных с разговорами, колкостями и неожиданной лёгкостью — казалось теперь почти уютным. Дверь в комнату была приоткрыта. Он собирался войти, как всегда — без стука, по-простому, — но что-то заставило его задержаться. Изнутри слышались голоса. Один — тонкий, внимательный. Второй — знакомо снисходительный и слегка насмешливый. Иннар прищурился. — …вот это буква. Она зовётся «рэт». Звук — как в слове «радость», — объяснял Фаивиш с нарочитой серьёзностью. — Я не радуюсь, когда её вижу, — буркнул второй голос. Иласейд. — Потому что ты её путаешь с «нэш», — терпеливо продолжил он. — А если будешь так смотреть на свиток, он не раскроет перед тобой свои секреты. Он обидчивый. — Это я обидчивая. Свиток хотя бы не роняет чернила на ноги. Иннар хмыкнул и толкнул дверь. — Простите, мне помнилось, что это кабинет для стратегических игр, а не для секретных встреч. Внутри царил полный порядок — за исключением одного стола, заваленного пергаментами, чернильницами и перьями. За столом сидели двое: Фаивиш в своём вечном распахнутом халате и Иласейд — с волосами, собранными на затылке, с каплей чернил на щеке и лицом, выражающим смесь стыда, упрямства и решимости убить всех свидетелей. Фаивиш первым поднялся, изобразив нечто среднее между поклоном и реверансом, чуть не сбив при этом чернильницу. — А вот и сам стратег явился, — провозгласил он. — Слишком рано. Мы только начали шпионскую партию. — Я… учусь, — спокойно произнесла Иласейд, поднимаясь. Но в её голосе была та самая нотка, от которой в детстве вши прятались в уголке гребня. — Чтению. — Она сама попросила! — поднял руки Фаивиш. — Я не заманивал её стихами, не обещал ничего, кроме грамотности! Иннар скрестил руки и усмехнулся: — Я даже не сомневался, что ты сумеешь растопить её ледяное презрение. — Она заставляет меня трижды проговаривать правила правописания и потом всё равно исправляет по-своему, — пожаловался Фаивиш. — Ужасный ученик. Грозный. Блестящий. — Ты хорошо скрывала своё стремление приобщиться к культуре южан, — сказал Иннар, глядя на Иласейд. Иласейд не рассмеялась, но уголки губ дрогнули. — Просто к культуре, Иннар, — поправила Иласейд супруга. И, обведя рукой стеллажи со свитками, добавила: — Ты понимаешь, насколько это упрощает жизнь? Иннар кивнул. А Фаивиш, глядя на обоих, театрально закатил глаза: — Ещё один день — и я сделаю из неё письмоносца! Она уже почти полюбила «рэты»! — Не ври, — буркнула Иласейд. Иннар рассмеялся. — Не думал, что застигну вас за столь… интимным делом. Если что, я видел, как ты вытираешь чернила с уха, Фаивиш. Тот мгновенно покраснел. — Это было стратегическое отступление! Выбор был между ухом и полом! — Я, пожалуй, пойду, — сказал Иннар. — Я тут нужен как коню пятая подкова, а вы учитесь, не отвлекайтесь. И вышел, слыша за спиной, как Фаивиш театрально вздыхает, а Иласейд — хихикает. Он вышел без слов, оставив за собой мягкий свет комнаты и тихие голоса. Вечер был тёплым, неподвижным. Воздух пах садом и глиной, и под ногами шуршали листья. Он шёл не спеша, будто провожая в себе что-то важное — ту боль, что больше не рвалась наружу. На террасе, у маленького стола, сидел Лис. Один. В полумраке, с кружкой настоя в руках. Услышав шаги, он поднял голову и улыбнулся — устало, но по-настоящему. — Не думал, что ты ещё не спишь, — сказал Иннар. — Я уже давно не сплю тогда, когда хочу, — хмыкнул Лис. — Присаживайся. Тут хорошо. Иннар сел рядом. Несколько мгновений молчали — только ночной сад шелестел в темноте, словно шептал чужим голосом. — Ты возмужал, Иннар, — сказал Лис без иронии. — Посиди со мной немного. Лис вздохнул, отставил кружку. — Наши держатся. Лучше, чем я думал. Странно — им улыбаются, с ними делятся, к ним относятся как к людям. У нас так не всегда бывало, даже дома. Так тепло и гостеприимно, так сытно. А они всё равно хотят домой. Он помолчал. — Знаешь, почему? Иннар не ответил. — Потому что добро — это не родина. Это подарок. А дом — это что-то под кожей. То, куда хочешь вернуться даже с завязанными глазами. — Я тоже хочу, — тихо сказал Иннар. — Нет, — покачал головой Лис. — Ты хочешь взять дом с собой. Это совсем другое. И гораздо тяжелее. Иннар встал тихо, почти беззвучно, улыбнулся краем губ: — Ты мог бы реже бывать прав, Лис. Галерея встречала его влажным камнем и ароматом лавра. Когда Иннар дошёл до жилого крыла, один из стражников наклонил голову: — Господин уже лёг. Сегодня не принимает. Иннар задержался на полшага; он хотел что-то сказать, но в последний момент передумал. Повернулся и ушёл. Камень под ногами был чуть тёплым. Позади — только тишина и свет лампад, не отбрасывающий тени.