Когда начнется весна

— Мы, клан Золдиков, мороз и тьма, — твердили Киллуа с поры, когда он начал что-то понимать. — Мы — тени, что ползут по снегу. Мы — боги смерти, и однажды мир целиком станет нашим. Когда мороз поглотит все вокруг… Тогда Киллуа зябко ежился и втягивал голову в плечи. Он не хотел быть смертью, но таким был мир, в который он пришел: мир требовал помнить о том, насколько ты силен, ставил мучительное условие — никогда не родниться с людьми. Никогда не искать себе среди них друзей. Ведь недалек день, когда те исчезнут, как появились когда-то, и седые, пушистые облака затянут землю, и пойдет мягкий снег, и в почти кромешной темноте будет дышаться легко и свободно и отцу Киллуа, рожденному с волосами цвета снежинок, как и положено богу мороза, и его матери, покровительнице теней, и его братьям, пошедшим в нее, и самому Киллуа, похожему на отца. Мир станет тихим и полупустым, как когда-то мечтал его видеть один из предков Киллуа, прапрадед Ззигг, дошедший до самого края сущего и, кажется, лишившийся там рассудка. — Наши враги — те, кто покровительствуют теплу лета, — твердили Киллуа. — Их уже осталось довольно мало, но их сила все еще так велика, что для победы нужна хитрость. Такая хитрость, против которой они станут беззащитны. Киллуа вспоминал и ежился. И льнул на грудь к тому, кого он обманул, кого он победил, хотя не хотел. Под ухом слышалось слабое биение сердца, но кожа, к которой Киллуа прижимался, даже через одежду была холодна, как его собственная. — Гон, — позвал он. Сперва тихо, а потом — криком, поднимая голову, и своды громадной, холодной пещеры множили голос Киллуа на эхо. Киллуа плакал, и его слезы падали ледяной крупой на рубашку цвета весеннего леса, на длинную темную косу, которую Киллуа сам плел, тщательно расчесав гребнем длинные, тяжелые пряди. Он стряхнул их немногим после, заботливо, осторожно, все еще всхлипывая, и успокоился, только прижавшись губами ко рту спящего — украдкой, словно преступник, хотя кроме них тут никого нет. Больше всего на свете Киллуа хотелось, чтобы Гон проснулся. Но этого же он боялся больше всего. Что открыв глаза, Гон возненавидит его. — Подружись с ним, — твердили Киллуа. — Вы все еще дети, только совершеннолетние могут быть богами. Скоро, совсем скоро у Гона Фрикса, из клана тех, кто способен призвать тепло, делать солнечный свет ярче, призвать весну, заставить расти леса, скоро ему восемнадцать лет. Поздравь его, убеди его… Убеди его уступить нам часть Китового острова, хотя бы вершины гор. И мы пойдем на уступки. Это будет достойно и правильно… Ты единственный из нас, кого Фриксы к себе подпустят. Потому что в тебе будто бы есть тепло. Будто есть. И это обманет их. Киллуа касался смуглого лица, закрытых век и вспоминал, с каким восхищением эти глаза смотрели на него, когда он предложил дружбу. Тогда он еще не знал, что им, несущим в себе такие разные силы, нельзя соприкасаться. Что им не стоит улыбаться друг другу и бежать наперегонки по лесу, полному света и тепла, и проводить вместе целые дни: несколько счастливых, радостных дней. — Ничего страшного, — говорил Гон. — У нас еще нет силы, чтобы навредить друг другу. И смотрел так, что Киллуа казалось, что сердце у него в груди сейчас растает. Ему становилось жарко, настолько, что казалось, он умрет, и еще жарче, когда Гон уронил его на траву, а сам навалился сверху. Его язык и губы были, словно огонь, а огромное, мускулистое тело вдруг задрожало, как от боли. Гон резко поднялся и посмотрел Киллуа в глаза, и на лице его отразилась мука. Киллуа застыл под ним, ошеломленный и несчастный. Все его тело, обтянутое тканью, казалось теплым, и лишь от ничем не прикрытой головы иней расползался по траве. Таким был и его отец — все, чего он касался, вынуждено было промерзнуть, погибнуть. Все, кроме теней. Киллуа должен был стать таким лишь через год, в тот месяц, что в краях Гона считается летним. Но он уже был таким, видимо, он попросту был на год старше бывшего выше почти на три головы Гона, который сейчас положил руку на сердце. — Ты обманул меня, — свел он брови, и Киллуа не мог понять — почему его семья просто не могла напасть, развязав войну. Зачем им было нужно то, что они провернули. Может быть, для того, чтобы в сердце самого Киллуа появилось больше холода и тьмы? — Нет, — Киллуа смотрел ему прямо в глаза, прикрыв ладонью дрожащие губы. — Нет, нет, нет… Но Гон уже медленно сползал на траву, в цветы, которыми планировал украсить праздник, на котором он мог бы стать одним из богов лета. Может быть — самым сильным из подобных богов. Гон уже не слышал его. Не должно быть так, чтобы один поцелуй заморозил чье-то сердце, чертов Гон, если разобраться, это он обманул и Киллуа, и себя. Зная, что у них нет будущего, он сделал то, что сделал, и какая же это дружба, когда целуются в губы? Киллуа применил против него способности — слишком растерялся, слишком испугался натиска, потерял контроль, от того, что близость Гона казалась насмешкой, игрой. Хотя и понимал, что все по-серьезному. Было просто слишком страшно, что после договора они вообще больше ни разу не увидятся, ведь такие разные, как они, слишком долго жили во вражде. Киллуа мог бы вернуть Гона домой, мог вернуться домой и сам, чтобы убить тех, кто его обманул. Но предпочел скрыться с Гоном, чтобы однажды найти способ разбудить его и все исправить в их отношениях. Они поселились в одной из пещер Китового острова — огромной зале, такой холодной, что по стенам намерз лед. Он появился не сразу, а после того, как они вместе с Гоном, которому теперь стал не страшен мороз — совсем как богам холода, провели в ней несколько дней. Донеся туда Гона, Киллуа в изнеможении упал на него, коснулся голой щекой его кожи и обнаружил, что соприкосновение теперь не делает хуже. Совсем как самому Киллуа был не страшен летний жар — до того, как на Китовый остров опустилась зима. Под ее сенью сюда мог явиться кто-то из клана, но они не рисковали, видимо, ощущая, что Киллуа так зол на них, что готов сцепиться в смертельной схватке. В конце концов, клан Золдиков получил свое — Китовый остров. И теперь они, должно быть, делали ставку на то, что спустя некоторое время Киллуа сам вернется к ним. Дни потекли ровным ходом, а они спали в одной постели, и это было далеко не так невинно, как полагалось бы делать друзьям. Иногда Киллуа раздевал их обоих и терся о Гона, терзаясь стыдом, потому что тело Гона вначале спало, но со временем начало отзываться — совсем понемногу, потом все сильнее и сильнее, так, что пропадали сомнения в том, что его тело работает теперь почти так же хорошо, как если бы он жил полноценной жизнью. И стало казаться, что от Гона начало исходить тепло, которое по капле просачивается в кровь. Прижимаясь к нему так тесно, как это возможно, Киллуа рассказывал ему перед сном сказки о временах, когда такие, как они, соединялись в семьи, и тогда там, где они жили, времена года не длились бесконечно, а сменяли друг друга. Для этого было лишь нужно, чтобы оба хотели. Может быть, если бы тогда Киллуа не стал от неожиданности вырываться, все бы обернулось иначе. Но теперь, украдкой целуя Гона, водя руками по его телу, Киллуа не уверен, что подобного захочет сам Гон. Но, даже если он и не захочет — есть ли у него выбор? Киллуа уже не сможет его забыть, не будет способен отпустить его от себя. Внезапно Гон жадно протиснул язык Киллуа в рот, а затем обнял его рукой, потянул к себе. Холодное дыхание Киллуа сделалось теплым, смешиваясь с чужим дыханием, лицо обдало огнем, наверняка кожа стала краснеть под приятной щекоткой бровей Гона и его все еще сомкнутых ресниц. Значит, Гон слышал зов. Значит, осталось совсем немного до того, чтобы Гон проснулся. Тогда он отметит совершеннолетие. И начнется весна.