Кошачий бог

В автобусе, на обратном пути после летнего лагеря, все обычно спали. Тем более в этот раз все как-то заигрались, и отъезд вышел неожиданно поздним: когда они садились в автобус, за окнами уже было черным-черно. Вот и Кенма, разговаривая с Куроо, позевывал и смаргивал набегающие слезы. Тем неожиданней оказались смешки и шепотки, раздавшиеся сзади. — Сиди, я посмотрю, — Куроо очень удачно уселся с краю. — Что там, Куроо-кун? — Наой окликнул его, не отрывая взгляда от дороги. — Сейчас гляну. Некомата спал, сложив руки на груди, и без привычного цепкого взгляда казался совсем старым. При взгляде на него такого Куроо прошил мимолетный опасливый холодок: по тренеру очень видна была быстротечность времени. Куроо осторожно встал, стараясь ничем не потревожить его, и пошел назад, покачиваясь в ритме автобуса. С его приближением смешки стихли. Позади расположились первогодки, Куроо был для них предметом обсуждения и героем легенд — «тот самый» капитан команды Некома, теперь уже студент. С другой стороны… Куроо усмехнулся, представив, чего могли понарассказать про него бывшие сокомандники. — Что тут у вас? Первогодки разом отодвинулись, как по команде. На предпоследнем ряду, отвернувшись к окну и сгорбившись, спал Цукишима Кей, центральный блокирующий и та еще заноза из команды Карасуно. «Вот же…» — подумал Куроо. — А сразу сказать? — первогодка, к которому он обратился, сжался и перепуганно посмотрел на него снизу вверх. — Я сначала не заметил, а потом… — Как его можно не заметить? В нем роста под два метра. — Первогодка виновато молчал. — Эй, четырехглазый. Цукки, — Куроо потряс его за плечо, — Цукишима, проснись. — Не надо меня трясти. Уже приехали? — тот говорил, не открывая глаз, со знакомыми раздраженными интонациями. Беспокойство беспокойством, но Куроо вдруг стало смешно. — В Токио? Почти добрались, да. — Какой Токио? Он сонно щурился и моргал так, словно неяркий свет в автобусе резал ему глаза. Куроо обратил наконец внимание, что на нем нет очков. — Где твои очки? — Резинка порвалась. Вы кто? — Цукишима вдруг резко придвинулся, почти уткнувшись носом Куроо в щеку — тот увидел перед собой светлую невыразительную бровь и орехового цвета радужку, яркую, в золотистых точечках. — Куроо… сан? Цукишима откинулся, сел очень прямо и сразу как будто бы вырос до своих положенных… — Какой у тебя рост? — спросил Куроо в наступившей тишине. — Сто девяносто четыре, — помедлив, отозвался Цукишима. — О-о, еще подрос? Молодец, молодец. А телефон твой где? — ласково, но слегка ядовито поинтересовался Куроо. Цукишима двигался замедленно, как человек, который не совсем уверен, что проснулся. Он как-то ужасно нерасторопно ощупал карманы, достав телефон из последнего ровно тогда, когда его сосед, кажется, уже готов был сам его обыскать. — Разрядился… — А обычные твои очки где? Ну те, хипстерские, — Куроо заговорил еще мягче. Цукишима нахмурился и буркнул: — Забыл. И ничего не хипстерские. И тут, наконец, проснулся окончательно. — Остановите автобус! Перекрыв его голос, Куроо позвал: — Кенма, звони Хинате.

***

Автобус остановился. Игроки бродили вокруг него, переговариваясь, Наой курил и шикал на них. Спальный район, в котором они остановились, полностью оправдывал своим видом прилагательное «спальный» — ни одно окно не светилось. Тренер говорил по телефону, и Цукишима маячил подле него — бледный, настороженный, с поджатыми губами, время от времени что-то добавлял и хмуро кивал. — Староват я уже для этого, — сказал тренер, обращаясь к Куроо, — вот думаю, еще лет пять, ну, десять, не больше, и пора уходить окончательно. Он рассмеялся. — Я слышал, тренер Укай, Укай-старший, вернулся к тренировкам сразу, как только его выписали из больницы, — Куроо тоже улыбнулся. — Старый разбойник. Кто знал, что и без него Карасуно настолько вырастут. Тренер краем глаза посматривал на Цукишиму, но того было не пронять: он застыл, вытянувшись так, что восклицательный знак мог бы позавидовать, и лицо его застыло тоже. — Что, Цукки, не твой день? — Куроо не мог его не подколоть. — Удача прошла стороной? Цукишима повернулся к нему всем телом: — Говорят, она боится черных котов. — И где же ты нашел такого? Цукишима смотрел очень холодно, сжав губы так плотно, что и листок бумаги не прошел бы между ними. — Ну вот что, — добродушно начал Некомата; Куроо не представлял, что нужно сделать, чтобы тот потерял присутствие духа, — твои тебя не нашли и вынуждены были уехать, чтобы родители не подняли шума. Поездка и так вышла поздней. Так что твой учитель повез учеников, а тренер остался. Если хочешь, можешь его дождаться, но ехать вам сейчас не имеет смысла — слишком поздно. Не говоря уже о том, что все перенервничали. Говоря это, тренер выглядел бодрым, как никогда. — Ребят надо развезти по домам, чем мы и займемся. Меня встретит дочь на машине, так что за Укаем-младшим мы заедем, что же до ночевки… — Я возьму ответственность на себя, — вступил Куроо. — Думаю, родители не будут против, если у меня переночует друг. — Куроо сделал ударение на последнее слово. — Чудно, — тренер хлопнул по коленям, — а я тогда позабочусь об Укае. А завтра придумаем, как довезти вас до дома. Все сложилось вполне удачно. «Все вполне удачно», — с удовольствием подумал Куроо и улыбнулся. Цукишима посмотрел в ответ слегка испуганно.

***

Цукишима оказался крепким орешком. — Ты же без очков не видишь, наверное, ничего. Можешь взять меня за руку, — предложил Куроо. Редкие фонари светили вдоль улицы, перемежая длинные паузы тени робкими пятнами света. Цукишима посмотрел на него сверху вниз — вот вымахал-то! — и, вопреки распространенному мнению об очкариках, взгляд его был каким угодно, только не беззащитным. — Благодарю за столь любезное предложение. И Цукишима им воспользовался, к изрядному удивлению Куроо. — Наверное, ты очень хорошо питаешься, Цукки, — пропыхтел Куроо. Ладонь Цукишимы лежала у него на плече и загадочным образом весила как, пожалуй, весь Цукишима целиком. — Спасибо, не жалуюсь, — отозвался Цукишима и тут же добавил, — и не зовите меня Цукки. Вид он сохранял невозмутимый и словно бы высокомерный. Лицо его плыло бледной, полной достоинства луной правее и выше Куроо. Выше — теперь, похоже, навсегда. И сам высокий, Куроо отчего-то испытывал легкую досаду с едва заметной примесью зависти оттого, что Цукишима явно продолжал расти. В том числе и как волейболист. — Почти пришли. Ну, хоть мама развлечется, думал Куроо. И та не подвела: — Ах, друг Тецуро и не Козуме-кун! Как я рада. С тех пор, как Тецуро начал снимать жилье, в доме так тихо и одиноко… Мама Куроо вывалила на них все это, пока они разувались в прихожей. — Большое спасибо за приглашение… — Ну что ты, что ты. — Цукишима-кун забыл очки и теперь зорок, как Бэтмен, — Куроо подвинул ему гостевые тапочки. — Почему как Бэтмен? — заинтересовалась мама. — Потому что летучая мышь. Чтобы найти путь, будет кричать и слушать, как крики отражаются от преград. — Мне не понадобится. Зачем, если преграды на моем пути сами подают голос, да, Куроо-сан? Извините за вторжение, — Цукишима низко поклонился маме Куроо. — А ты смелый, — с уважением сказал ему в спину Куроо. — Я вижу, вы замечательно ладите, — мамина усмешка Куроо категорически не понравилась. За ужином разговор продолжился в том же духе. Цукишима оказался очень вежлив и аккуратен; он отвечал на все вопросы, которыми бомбардировала его мама, терпеливо, хоть и несколько сухо. Куроо смотрел на него и думал, что людей определенного типа такой вот Цукишима мог бы довести до красных глаз одной своей чопорной правильностью. — Тецуро мог бы одолжить тебе свою пижаму. Правда, боюсь, она будет коротковата, — после ужина сказала мама, критически оглядев сначала сына, а потом Цукишиму. — Спасибо, я после лагеря… — У него все с собой, — ответили они одновременно. — Ну, тогда ванная к вашим услугам. — Сначала ты, — Куроо кивнул. Цукишима, помедлив, слегка поклонился. Куроо разложил запасной футон. Вдруг оказалось, что уже очень поздно. Ночь жарко дышала в окно. Куроо включил кондиционер, сел на футон и прислонился к стене. Слышно было, как мама на первом этаже ходит и, что-то напевая, со стуком убирает — или расставляет? — тарелки. В ванной сначала шумел душ, а потом все смолкло. На первом этаже хлопнула дверь: отец пришел домой. Неразборчивые голоса, мамин смешок, снова стук. Куроо сначала подумал, что надо спуститься и поздороваться, потом — что закрыть дверь (и погасить свет, и нормально лечь, и уснуть), и ему даже показалось, что он встал… Он всхрапнул и проснулся. Дом незаметно уснул. Стояла особая, ночная тишина. Лампа на столе у Куроо приглушенно светилась, и на фоне этого света Цукишима, уткнувшийся в книжный шкаф, казался очень высокой и неожиданно тонкой тенью. — Хватит нюхать мои книги, — Куроо зевнул, потягиваясь. — Просто я не вижу, — как-то почти обиженно сказал Цукишима. — Не все надо видеть, чтобы… — Куроо не стал заканчивать фразу, ему было лениво. Он лег, с удовольствием нырнув под одеяло — кондиционер выстудил комнату, — похлопал по соседнему футону. Надо же, кто-то ночует у него — и не Кенма. Хотелось спать, но как-то неубедительно. Щелкнула и погасла лампа, Цукишима подошел и долго устраивался, вздыхая и шурша. Куроо полежал с закрытыми глазами, а потом повернулся к нему. В темноте виден был абрис светлых растрепанных волос. Цукишима лежал на боку, уткнув голову в подушку так неудобно, что у Куроо фантомно заболела шея. — Ну, как тебе в гостях? — Ваша мама очень милая. В остальном — невыносимо уныло, — честно ответил Цукишима, не меняя позы. — Спасибо за гостеприимство. Спокойной ночи. — Ну эй, что поделать, если я единственный ребенок в семье, — начал было Куроо. Ему отчего-то казалось, что уровень веселья в доме прямо пропорционален количеству детей. — А у тебя?.. Цукишима спал и посапывал во сне. «Немножечко посплю и… измажу его пастой», — подумал Куроо и сам устыдился этой мысли. Цукишима будил желание весело его потыкать и вывести из равновесия. В Куроо просыпалась шалопайская часть, прежде реагировавшая лишь на Бокуто. Но с Бокуто они веселились вместе. Цукишима в этом смысле маячил с другой стороны воображаемой волейбольной сетки. На давление он реагировал правильно: собирался и уворачивался или начинал давить в ответ. Куроо не знал, какой вариант интересней. Но паста… Слишком по-детски. Куроо плотнее укутался в одеяло и уснул.

***

Цукишима что-то говорил. Куроо пришлось отодвинуть подушку от уха: — А? — Говорю, отличный способ укладки, — поганец ухмылялся. «Надо было все же измазать его пастой», — подумал Куроо. За завтраком Цукишима познакомился с отцом Куроо. Тот поздоровался, задал несколько формальных вопросов и уткнулся в планшет. Мама, немного сонная, не отходила от плиты. — Ты прав, — прошептал Куроо, наклонившись к Цукишиме, — скука смертная. — Не то чтобы мне это не нравилось, — ответил Цукишима, загадочный человек, пожав плечами. За ним приехал брат, оказавшийся таким славным, что от волны его дружелюбия хотелось попятиться. Куроо смотрел на него с восхищением — на человека, который умудрился заблагодарить его маму до состояния тошноты. — Ну что вы, — растерянно говорила она, едва успевая кланяться в ответ, — что вы. Цукишима глядел в сторону, всем своим видом словно бы заявляя: «Я не с ним». И ничего не делал, чтобы остановить этот поток благодарностей. У крошечной синей машинки чуть поодаль меланхолично курил тренер Укай, сонно пуская струи дыма в неподвижный воздух. Куроо попытался представить, что нужно сделать с Цукишимой, чтобы утрамбовать его в эту машинку, — и не смог. Разве что расчленить. — Больше не теряйся, — Куроо сидел на ступеньках, и Цукишима возвышался над ним фонарным столбом. — Ну, если удача будет ко мне благосклонна, и я не встречу больше черных котов… — благодаря брату Цукишима вооружился забралом из своих привычных очков. — Каркнул ворон… — улыбнулся Куроо, с удовольствием заметив, как по лицу Цукишимы прошла мгновенная судорога отвращения. — Надеюсь, невермор, — Цукишима развернулся и пошел к машине, не слушая растерянного «Кей, Кей, подожди» от своего брата. — Какой… — мама попыталась подобрать определение, но сдалась. Тренер Укай махнул Куроо рукой, вежливо поклонился в сторону мамы. Они смотрели, как эти трое с трудом втискиваются в машину. Та постояла несколько минут, потом натужно, медленно поехала. — Целое приключение, — мама задумчиво покачала головой. — Слишком унылое, — покачал головой Куроо. «Уныло», — произнес в его голове Цукишима тоном обвинителя. На столе у себя в комнате Куроо нашел листок с аккуратно и крупно написанным номером телефона и забил его в мобильный, хотя ворон и каркнул «невермор». Оказалось, не зря. «Очкарик» — высветилось на дисплее спустя три месяца, и это было словно рука спасения, протянутая откуда и не ждали. — Я только отвечу на звонок. Вокруг было накурено и шумно, гокон шел полным ходом. Все, кроме Куроо, вдрызг напились, на Куроо вешалась премилая, но пьяная и ничего не соображающая девица, хихикая и осыпая его блестками с одежды. В какой-то момент ее внимание сделалось слишком душным и навязчивым. — Цукки, — с облегчением крикнул Куроо в трубку, — как ты? Девица цеплялась за его локоть, смеялась, висла, и Куроо пришлось наклоняться к телефону. Цукишима назвал станцию неподалеку и вежливо добавил: — Не могли бы вы срочно прийти, Куроо-сан? Куроо-сан мог бы. Куроо-сан чрезвычайно этого хотел, о чем и сообщил Цукишиме. — И не называйте меня, пожалуйста, Цукки, — с осуждением в который уже раз попросил его Цукишима. Куроо еле выбрался из клуба, отгоняя от себя всех экраном со светящимся на дисплее отвеченным вызовом, как вампиров — крестом. На улице Куроо жадно глотнул свежего воздуха, выдохнул и зашагал к станции. За турникетами его ждал Цукишима. Он сидел на скамейке, неловко подогнув ноги, сгорбившись, с наушниками вокруг шеи. Его сложно было с кем-нибудь перепутать, но от скорости узнавания и его глубины Куроо вдруг обрадовался, как ребенок. — Цукки… — Куроо осекся. Цукишима поднял на него безмятежный взгляд. У его ног на перроне лежала какая-то бабушка, приоткрыв рот. Ветер шевелил редкие волосы. — Что с ней? — Очевидно, смерть, — Цукишима вернулся к своему телефону. Стекла очков, залитых бледным светом дисплея, казались слепыми. — В поезде ей стало плохо, и я вышел вместе с ней на станции. Позвал станционного служителя. Он так и сказал «станционный служитель». Куроо смотрел на него и не знал, что сказать, а такое с ним случалось редко. К противоположной стороне станции подкатила электричка и уехала, а Цукишима все так же неторопливо что-то искал в смартфоне. — Скоро приедут, — к ним подбежал запыхавшийся смотритель, вспотевший, в белых перчатках и сдвинутой набекрень фуражке. — Как она? — Все так же мертва, — резковато ответил Цукишима. — Мальчик, — смотритель сначала всплеснул руками, а потом развел ими же. — Меня зовут Куроо Тецуро, — Куроо преувеличенно вежливо поклонился. — И вы… — смотритель явно не мог сходу сообразить, что происходит. — Это мой семпай, он пришел за меня поручиться. У Куроо поползли вверх брови. — А что, он что-то натворил? Смотритель замялся, стрельнул глазами в бабушку, в Цукишиму. Тот поднял от смартфона ясный, бешеный взгляд. А ведь он наверняка сначала ехал на шинкансене, потом еще пересадка... — Давайте я на всякий случай оставлю вам свой адрес. Смотритель с облегчением полез в карман за блокнотом. На прощание они долго раскланивались. Куроо старался не смотреть в сторону платформы. Пришел еще поезд, пассажиры выходили, замедляли шаг, глазея на бабушку. — Проходите, проходите, — на помощь подоспели еще двое служащих. Слышно было, как, приближаясь, пиликает сирена. — Я хотел бы узнать ее номер телефона, — вдруг сказал Цукишима. Казалось, на всех вокруг он смотрит сверху вниз не только в прямом значении, но и в переносном. — Выразить соболезнования. Служитель стоял, молча открывая и закрывая рот. — Идем, Цукки, — Куроо для верности ухватил его за рукав и потащил за собой как на буксире, — идем-идем. Они прошли мимо автоматов по продаже билетов, миновали турникеты. У дверей стояла машина скорой помощи с уже выключенными мигалками. На какое-то мгновение Цукишима застыл, не сводя с нее глаз, и Куроо стоило некоторого труда привести его в чувство. — Куда тебе? Цукишима шел и молчал. В наушниках его, все так же висящих на шее, звучала какая-то музыка. Куроо заметил вдруг, с каким напряжением Цукишима вцепился в сумку, переброшенную через плечо, — до белых костяшек. Лицо его казалось совершенно невозмутимым, даже, пожалуй, чуть-чуть сонным. Руки мелко подрагивали. Куроо покачал головой и усмехнулся. — Я не доехал одну станцию, — тихо сказал Цукишима. — Мне к родственникам. — Ну, одна станция — это не страшно. Одну станцию можно и дойти, — Куроо старался говорить помягче, но все же не удержался, — опять удача обошла тебя стороной. Цукишима вдруг встал как вкопанный. Недоверчиво посмотрел на Куроо, моргнул. — Наверное, снова какой-нибудь черный кот, — сказал он медленно. — А я и не заметил. — Эй, хватит уже все валить на черных кошек. — Котов. — Неважно. Помолись уже, в конце концов, какому-нибудь кошачьему богу. Куроо звонко хлопнул в ладоши перед лицом, как при молитве: — Кошачий бог! Да не отнимут у меня удачи твои подопечные. — Не буду, — сказал Цукишима. — А? — Вдруг это плата. Где-то убыло, где-то прибыло. Вот так возьмет и перестанет везти в волейболе. — Но тебе же и так не везет в волейболе. Ты ради него вон сколько работал. Они продолжали идти. Вокруг светились вывески, народу оказалось неожиданно много, и вечерняя толпа обтекала их, то разводя, когда надо было кого-нибудь пропустить, то соединяя. — Я знаю, — просто ответил Цукишима. — Тогда я ничего не понял. Куроо прервался на то, чтобы купить им обоим по баночке с чаем. — Ну-у-у… — Цукишима окинул его таким подозрительным взглядом, словно собирался открыть ему тайны вселенной или рассказать, откуда берутся дети, — быть может, это плата за то, чего я еще не знаю. Куроо ждал продолжения и не дождался. Цукишима пил чай длинными ленивыми глотками, меланхолично глядя вдаль. — Что это? Жизненная философия или суеверия, а, Цукки? Цукишима посмотрел нечитаемым взглядом, завернул пустую баночку в платок, сунул ее в сумку и вдруг хлопнул в ладоши — так, словно собрался поблагодарить за угощение. — О, кошачий бог, избавь меня, пожалуйста, от необходимости отвечать на некоторые вопросы. Куроо расхохотался от неожиданности. — Эй, Цукки, да ты улыбаешься… — Не зовите меня Цукки, — он и правда улыбался. — Как же мне тебя звать? — поддразнил его Куроо. — Цукишима, с вашего позволения. Он обошел застывшего Куроо. — Кажется, мы почти пришли. Прощаясь с Цукишимой у подъезда какого-то освещенного дома, Куроо был искренне уверен, что больше они не увидятся. Более того — хотел этого. Их случайные встречи оказались слишком странными. Он смотрел на Цукишиму и продолжал спрашивать себя: то, что произошло на платформе, действительно было? Он знал, что да, и все же случившееся чем-то неуловимо напоминало сон. Быть может, все дело было в самом Цукишиме, в его странных реакциях. Любой другой был бы, наверное, напуган. Куроо попробовал представить, как поступил бы сам, и понял, что не знает. Цукишима низко поклонился: — Еще раз спасибо за помощь. — Да пожалуйста. Не влипай так больше. Куроо все стоял и смутно ждал, что Цукишима добавит что-то еще, но тот молча смотрел непроницаемым, острым взглядом, наклонив голову к плечу. Потом скомканно кивнул и, двигаясь как-то угловато и неловко, скрылся в подъезде. Куроо пожал плечами. Не у всего должен быть гладкий конец, как у удачной шутки. Повинуясь странному порыву, Куроо начал: — О, великий кошачий бог… И замолчал. Если попросить, чтобы больше такого не происходило, тогда, наверное, это будет касаться и волейбола? А между тем, Куроо с нетерпением ждал, когда его бывшие школьные соперники все дорастут до институтов или колледжей. Кто знает, как прихотливо их перетасует? Куроо приветствовал любые неожиданности. С Цукишимой он хотел играть, неважно — по разные стороны сетки или по одну. — Прости, боженька. Больше молитв не будет. Он особо и не верил в молитвы, это скорее была попытка поставить точку, но он этого не сделал, и, таким образом, между ним и Цукишимой повисла эта тончайшая, почти неощутимая нить народившейся странной связи. Куроо не вспоминал и не думал о Цукишиме, но где-то через месяц вынужден был вытерпеть нашествие группы незнакомых людей, которые зажали его у подъезда. Куроо не сразу понял, чего от него хотят. От него хотели Цукишиму. Куроо по рассеянности оставил смотрителю на станции свой домашний адрес, а не адрес родителей, и вот его нашли родственники скончавшейся бабульки. — … Одним словом, я пообещал, что все передам. Сосед Куроо по съемной квартире чистил спелое манго из фруктовой корзинки и качал головой. Вся кухня была заставлена, холодильник забит — родственники не знали, как и отблагодарить того, кто не дал их матушке умереть в одиночестве. Оказалось, Цукишима даже пытался оказать ей первую помощь. — Знаешь что, — кухня пахла фруктовым садом. — Держался бы ты от него подальше, от этого Цукишимы. Куроо и сам думал о том же, но вот так, сказанное со стороны, оно вызвало у него протест. — Он бука, конечно, но вполне ничего. Отменный волейболист. — Аааааа, — протянул сосед. — Все с тобой ясно. Ну, тогда вызывай повозку. Не представляю, что нам со всем этим делать. Он обвел рукой две фруктовые корзинки: одну на столе, другую под столом, и букет в полный обхват Куроо, который из-за величины пришлось поставить в кастрюльку. Куроо достал телефон. «Цукишима. Цукки.». Нет, все не то. Куроо достал из холодильника все остальное: торт размером с автомобильное колесо и кучу каких-то невыносимо шуршащих пакетов, которые даже развернуть не решился. Все это сфотографировал и отослал фотографию Цукишиме. Через полчаса пришел ответ. Телефон нагрелся у Куроо в руках, потому что он неосознанно крутил его в ладонях все время. «Что это?» «Благодарность. Родственники бабушки просили передать». Долгое молчание. «Считайте это моей благодарностью вам». И тишина. — И вот что с этим делать? — на следующий день спросил Куроо у Кенмы, завалившегося в гости. Куроо гордился своей берлогой, сосед был не против, и Кенма тихо устраивался в уголке и доставал приставку. — С Цукишимой? — С ним-то зачем? Кенма бросил на него беглый, нечитаемый взгляд. — Прости, наверное, я неправильно понял. Приставка издавала жуткие хрипящие звуки, похожие на болезненные выдохи. — Цукишима… Карасуно… Как насчет тренировочного матча? Недавно как раз прошли отборочные, и Карасуно снова готовились к турниру. — Хмм… — У нас как раз один запланирован. Хочешь с нами? Тренер, думаю, не будет против. У Куроо, конечно, были определенные ожидания, когда он звонил в дверь с двумя тяжеленными корзинами в руках и букетом под мышкой. Семья Цукишимы превзошла их все. — Это мой сын! — мама Цукишимы разве что танец с помпонами не устроила. — Это мой брат! — Акитеру светился. Цукишима смотрел на Куроо, и лицо у него было отмечено тенью смерти, как бывало на матчах, когда Цукишима становился серьезен. Глаза матово светились. — Ах, мы перед вами в долгу, — весело сказала госпожа Цукишима, наливая Куроо чаю. — Вы уже решили, где остановитесь? Гостевая комната в вашем распоряжении. — Нет, нет, спасибо. Сегодня матч. И команда вечером собиралась уехать — почти целиком. Впереди было воскресенье, и Хината пригласил Кенму к себе, Кенма замолвил словечко за Куроо, и тот теперь был пристроен. И не жалел об этом, глядя на Цукишиму. На всех троих. — Я уже приглашен, — Куроо вел себя как пай-мальчик, пряча усмешку за краем чашки. — И нам пора идти. Идемте, Куроо-сан, — настойчиво позвал Цукишима с такой интонацией, словно собирался завести Куроо за угол и интеллигентно дать ему в зубы. Но ничего подобного не случилось. Они просто шли и молчали. Куроо краем глаза посматривал на Цукишиму. Тот, казалось, плыл — в том числе и словно бы по волнам собственного внутреннего мира. И взгляд его был обращен куда-то внутрь. Удивительно, но тишина не была неловкой. — Мне нужно было смолчать? — Куроо ни в чем не раскаивался и не сомневался, но разговор надо было как-то начать. Цукишима встрепенулся, точно просыпаясь. Помялся, глядя на Куроо. Молча пожал плечами и пошел дальше. Куроо отстал на пару шагов. День выдался холодный и звонкий. Цукишима шагал под откос, размеренно и ритмично. Рост его во многом пришелся на ноги, они вышли ненормально длинными. Цукишима перемещался неторопливо, медленно отмеряя широкие шаги. Из-за этого в его фигуре проглядывала своеобразная журавлиная грация. — Ладно, я понял, я должен был унести этот секрет в могилу, — Куроо нагнал его и пошел рядом. Шаги Цукишимы даже для него были слишком широкими, и приходилось идти быстрее, чтобы не отстать. Цукишима укоризненно скосил на него глаза. — Не надо про могилу. Моя удача не настолько… — Неудачна, я понял, — Куроо хлопнул его по плечу и с удовольствием смотрел, как он морщится и трет его. — Ну да. Не каждый день мертвые старушки. — Да ты улыбаешься. — Нет. — Да! — Нет. Мы сейчас похожи на Хинату с Кагеямой, — помолчав, сказал Цукишима. — О. Наверное, у меня кислородное отравление. Слишком чистый воздух. — Вы имеете в виду, что мы живем в такой глубокой провинции? — Цукишима опять смотрел на него этим своим матовым взглядом сверху вниз. Куроо просто рассмеялся. Цукишима просто пошел вперед. Куроо был уверен, что он улыбается. С ним было легко, вот что. Свободно. Цукишима выглядел ханжой, застегнутым на все пуговицы, но вдруг оказалось, что с ним хорошо молчать, и можно говорить что хочешь, и он не будет уточнять и переспрашивать. Кроме того, он, кажется, не умел обижаться — только раздражаться. А там, где нет обиды, не нужно и постоянных извинений. И, соответственно, никаких сожалений тоже. — Мы победим, — посреди прохладного, но уютного молчания внезапно сказал Цукишима. — Ого. Вот это я понимаю, воля к победе. Не то что было год назад. Да, Цукки? Тот посмотрел недовольно: — Кей, пожалуйста. — Как скажешь, Цукки.

***

Получилась ничья. Куроо на поле не выпустили, хотя ему и хотелось. — Студент против школьников — не честно! — А сами собрались с командой универа играть, — как бы между прочим сказал потом Укай, пока команды собирались. — Ну, некоторые вещи лучше видны со стороны. Да, Куроо-кун? — взгляд у тренера как всегда был цепкий. Под ним казалось, что он что-то о тебе знает, чего не знаешь еще и ты сам. — Не в курсе, куда собрался поступать Цукишима? — спросил Куроо перед сном у Кенмы. Тот валялся на футоне со своей приставкой и лишь пожал плечами на вопрос. Естественно, откуда ему знать. Куроо спросил больше для Хинаты и Кагеямы, которые рядом делили место для ночлега. Так получилось, что у Хинаты дома организовалась стихийная пижамная вечеринка. — А я не знаю, — тут же отозвался Хината. — А почему вы не спросите, куда мы собираемся поступать? — Ты же еще не решил, придурок, — буркнул Кагеяма, успешно отвоевав лишнюю подушку. — Сам ты придурок. — Кто тут еще придурок? — Быть может, он тоже еще не решил, еще слишком рано. Но у волейбольных вербовщиков на него определенно виды. «Есть отчего», — думал Куроо, засыпая. И хотя перед сном он вспоминал матч — блоки и атаки — во сне ему привиделся Цукишима, бредущий под гору по крутому спуску. Острое зимнее солнце светило сбоку, волосы его золотились, и гакуран казался покрытым инеем. Цукишима спускался из солнца в тень, словно заходил в стоячую воду, и пар от дыхания вился вокруг его лица, а эхо шагов звонко разносилось в морозном воздухе. Куроо иногда просыпался оттого, что даже во сне Хината бормотал что-то вроде: «Кагеяма, придурок, убери ногу с моего лица», и Кагеяма сонно отзывался: «А ты одеяло отдай», и засыпал снова, парадоксальным образом переносясь из настоящей ночи в призрачный день. И что-то было в этом реверсе, что непонятным образом напоминало ему Цукишиму. Отвезти их обратно в Токио вызвался брат Цукишимы, и Куроо на собственной шкуре узнал, что такое утрамбовываться в маленькую синюю машинку. — Ну, хотя бы эти двое пришли вас проводить. Кагеяма стоял хмурый, засунув кулаки глубоко в карманы, Хината прыгал, махал руками и что-то кричал, ветер уносил слова. — Наверное, Кей был занят, — предположил Куроо. Скорее всего, нет, но в телефоне его лежало сообщение: «Удачной дороги». — Кей? — Акитеру поправил зеркало заднего вида. — Ямагучи, например, зовет его Цукки, а ведь они старинные друзья. Когда вы успели подружиться? Куроо сел назад, рядом с Кенмой. Тот, казалось, ни на что не обращал внимания, кроме игры. — Много ли нужно времени, чтобы понять, что что-то хорошее — хорошее на самом деле? Машина вдруг вильнула и остановилась. — Ведь правда же, правда? — Акитеру смотрел на него горящими глазами, не замечая, как Куроо и Кенма от неожиданности вжались в кресла. — Правда же Кей замечательный? — Эээээ… — Акитеру держал руку Куроо в ладонях и неистово ее тряс. — Это не похоже на вопрос. Акитеру, не слыша его, повторял что-то про то, как он рад, что его брата наконец-то разглядели. У отвернувшегося Кенмы подрагивали плечи. — Не уверен, что моя нервная система готова к таким потрясениям… — Куроо покачал головой, дождавшись, когда маленькая синенькая машинка скроется из виду. — У-гу, — Кенма смотрел на него нечитаемым взглядом. — Что? — Ничего, — он опять уткнулся в приставку. — Тебе достаточно удалить его номер. Остальное, мне кажется, рассосется само собой. Достаточно удалить номер… Куроо уснул, засунув руку с телефоном под подушку.

***

В следующий раз этот самый номер определился на его телефоне в середине лета — между спортивным лагерем и отдыхом у моря, удивительным образом втиснувшись в единственную двухдневную паузу. — Я приехал, — флегматично сказал Цукишима. — У тебя опять какая-нибудь бабушка? — Это обязательно, чтобы встретиться? — Опционально, — Куроо понял, что улыбается. Чтобы не тратить времени на объяснения, адрес он послал сообщением. Цукишима — умный мальчик, сообразит. Умный мальчик Цукишима ждал его в кафе за креманкой с мороженым. Солнечный луч из двери наискось делил его на свет и тень по линии колен. Куроо подошел и сел рядом. — И что, вот просто так? Никто не потерялся, не произошло ничего ужасного? — Ну, может быть, я просто под новый год вознес правильную молитву кошачьему богу? — Ты говоришь это с таким серьезным лицом… — Куроо рассмеялся. Оказалось, им даже не нужно здороваться. — Я приехал по приглашению, осматриваться. — О, выбираешь универ? На улице было душно, Куроо тут же вспотел. У Цукишимы волосы потемнели и завились в крутые кольца. Он шел и недовольно их приглаживал. — А вы в каком, кстати? — В Токийском. Цукишима подождал продолжения и не дождался. Странно выгнул брови: казалось, одна, высоко поднятая, вот-вот, если дотянется, клюнет другую. Куроо смотрел на него с пристальным интересом. — Ну надо же, — Цукишима поправил очки. — У каждого настоящего японца должен быть самурай в предках и обязательно — какой-нибудь знакомый, поступивший в Тодай. У меня теперь два из двух. — А у меня, выходит, пока только один, — Куроо улыбнулся. — Единственный мой знакомый, который поступил в Тодай, — я сам. А это не считается. — А что там с волейболом? Вроде в студенческих турнирах все больше частные университеты мелькают. Тохоку… — А с волейболом там все не так плохо, — перебил его Куроо. — Ведь там же я. — Хей-хей-хей, — сказал Цукишима похоронным тоном. — Жестоко, — Куроо сто лет так не смеялся.

***

— Моя берлога. Наконец-то можно было включить кондиционер. У них с соседом была договоренность, что можно приглашать друзей. К Куроо время от времени забегали то Кенма, то Бокуто. Сосед водил к себе девушек, и Куроо то и дело сталкивался с какой-нибудь из них на кухне. — Прошу прощения за вторжение, — Цукишима явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Да ладно тебе. Ты же уже был у меня дома. Можешь понюхать книги. Это вроде бы тебя успокаивает. — Вовсе нет, — Цукишима направился к книжным полкам. — Я просто был без очков. — Хочешь есть? Я сейчас что-нибудь придумаю. Придумывать что-нибудь было не из чего, и Куроо, плюнув, заказал пиццу и для вида нарезал завалявшейся в холодильнике маринованной редьки. — Нанюхался? Цукишима зашел на кухню так тихо, словно просто материализовался из ниоткуда у Куроо за плечом. — Любишь редьку? Цукишима что-то неопределенно хмыкнул в ответ. — Ну, если хочешь, можешь облизать нож — кусочек вроде бы налип. Куроо какое-то время искал блюдечко и только потом повернулся. Цукишима смотрел на него с каменным лицом. — Что, не понравилось? Цукишима как-то странно булькнул. Из уголка рта у него вдруг тоненькой струйкой полилась кровь. Куроо уронил блюдце с редькой. — Цукки, что случилось? — Я… — попытался Цукишима и подавился. Кровь бурно закапала с его подбородка на футболку. Куроо догадался посмотреть на стол. На ноже, вдоль лезвия шли кровавые разводы. — Ты облизал нож? Быть не может. Взгляд Цукишимы был полон укоризны. — Холодная вода, быстро. Куроо пихнул Цукишиму к раковине и бросился вызывать такси. — Лед. Его, пожалуй, больше испугал по-детски растерянный взгляд Цукишимы, чем штаны и футболка в розоватых влажных пятнах. В такси они садились — Цукишима с полотенцем у лица и Куроо — с целым мотком тканевых одноразовых полотенец в руках. — В больницу! — Ну как же вы так, — укоризненно говорил им немолодой врач, качая головой. При каждом движении очки его взблескивали. Цукишима бросил укоризненный взгляд на Куроо. — Зажить — заживет без проблем, но болеть будет изрядно. Следите за гигиеной. Я пропишу вам полоскания. И обязательно покажитесь своему врачу, как вернетесь домой. — Ну прости, прости, — Куроо не выдержал и расхохотался. — Ты же кажешься таким разумным, я и предположить не мог… — он снова рассмеялся. Цукишима, весь красный, смотрел на него с упреком. Говорить ему было больно, поэтому он попытался всем своим видом выразить глубину переполнявшего его негодования. — Кажется, кто-то плохо молился на новый год. Цукишима характерным жестом поджал губы. Наверное, болело, взгляд у него стал удивленный и беспомощный. — Вот знаешь, — сказал ему Куроо, — за что бы ты ни расплачивался, надеюсь, это будет что-то стоящее. Цукишима, разом став меланхоличным, неопределенно пожал плечами. Потом несколько раз показал на рот. — Болит? Полоскание? Обезболивающее? — пытался отгадать Куроо. Цукишима кивнул, поморщился, покачал головой, еще раз, в нетерпении закатил глаза. — Ты есть, что ли, хочешь? — понял Куроо. Цукишима уныло кивнул. — И больно. Задачка… Куроо купил мороженого. Себе — рожок, а Цукишиме — столбик фруктового льда бешеного синего цвета, и тот теперь жевал его с выражением мучительного страдания на лице. — Неужели так больно? Цукишима досадливо покачал головой и показал обертку. — Тебе не нравится вкус жвачки? Кивок. — Ну знаешь что… Ярко-синие губы совсем не сочетались с высокомерно задранной бровью. Куроо снова хохотал до колик.

***

— Теперь, наверное, твоя мама отзовет приглашение. Цукишима посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, молча развернулся и прошел турникеты. Куроо покачался на носках. Может быть, отзовет, может быть, нет. Интереснее то, что его это вообще заботило. Он стал слать Цукишиме сообщения. Цукишима отвечал: «Все в порядке»; «Да»; «Спасибо за заботу», «Заткнитесь», «Да, полоскал», «Нет, фоточку не пришлю», «Нет, ни за что». В одну из ночей Куроо приснился автобус. Сам он стоял прямо у распахнутой двери и не знал, как попал сюда. Внутри было темно, за окнами догорал закат, очень яркий и чистый, отчего салон изнутри казался будто бы выжженным. Куроо взошел по ступенькам. На заднем ряду, в перекрестье оранжево-красного света, сидел Цукишима, утвердившись там как будто бы на века. Волосы его казались металлическими, взгляд — одновременно умным и настороженным. Куроо не знал, что должен сделать. «Теперь моя очередь принимать вас в гостях». Куроо проснулся со спутанными мыслями и желанием кофе. За завтраком к нему пришло сообщение, выскочив следом за «нет, ни за что». «Приезжайте в гости на выходные». Куроо подавился кофе. В этом предложении не было вопроса, неуверенности или кокетства. Поэтому, поколебавшись, он и впрямь поехал и потом стоял перед тихим, словно бы необитаемым домом Цукишимы, испытывая мучительное чувство дежавю. Он позвонил в дверь. Ему открыл Цукишима — непривычно торжественный, в мышиного цвета юкате с набивным рисунком. — Добро пожаловать. — Прошу прощения за вторжение. Казалось, дом стоит весь открытый, мирный, как распахнутая ловушка. — Чаю? Пол на кухне лоснился от солнечных лучей. — А где все? — Уехали в гости к родственникам — местный праздник совпал с выходными. — О, праздник. Я не готов. В воздухе витала какая-то неловкость. — Да, небольшой фестиваль, а потом, кажется, фейерверки. — Лето вроде бы закончилось. Цукишима пожал плечами. — Если хотите, я одолжу вам юкату брата. А. И отдам вещи, которыми вы поделились. — Перестань мне выкать, — это неожиданно стало раздражать. — Перестаньте звать меня Цукки, — Цукишима вздернул бровь. — Кей, я давно тебя так не называю. Молчание было такое, что подсознательно Куроо хотелось, чтобы что-нибудь его разбило. — Наше давно слишком недавнее, — тихо сказал Цукишима, сложив руки на груди и сунув их в рукава. — В общем, я принесу ваши… твои вещи. Куроо, ожидая его, отошел к столу, выбил пальцами дробь. У него было ощущение, словно ему бросили вызов. — Вот что, Цукки, — он с удовольствием увидел, как тот поджал губы. — Если ты что-то хочешь — скажи. «Если хочешь что-то сказать — говори», — хотел сказать Куроо, а вышло все отчего-то по-другому. Цукишима выпрямился едва ли не до хруста, вздернул верхнюю губу, а потом рот его съехал в ехидную улыбочку. Он очень свободно, почти вальяжно прошелся до стола, шлепнул на него стопку явно отглаженной, чрезвычайно аккуратно сложенной одежды. — Никогда не считал, что дружба между нами возможна, — он принял вызов. — Таким образом, я хотел бы узнать, совместимы ли мы сексуально. Цукишима невозмутимо поправил очки и снова спрятал ладони в рукава. Куроо готов был поклясться, пальцы у него дрожали. — Ну, не проверишь — не узнаешь, — Куроо знал о провокациях все. Цукишима помедлил, потом подошел — деревянно, двигаясь рывками. Он пытался казаться невозмутимым, но взгляд у него был ищущим. Куроо было искренне интересно. Для того, чтобы поцеловать его, Цукишиме пришлось наклониться. Куроо усмехнулся. — Что смешного? — Цукишима застыл с поднятыми руками. — Ты высокий. Еще секунда промедления, и Куроо поцеловал бы его сам. Ему не пришлось: Цукишима инициировал поцелуй. Назвать это иначе было нельзя. Еще никогда Куроо не целовали столь академично. — Все, все, — сказал он, смеясь, и отвернул лицо. Цукишима опустил руки. Он смотрел очень ровно, но в лице его проглянул вдруг печальный взрослый, с морщинами, идущими от уголков носа к губам. — Смотри, как надо. И Куроо поцеловал его как надо — со всякими штучками вроде прикусывания губ и попутного лапанья всего, что попадется под руку. После поцелуя Цукишимы всякая неопределенность пропала. Куроо во многом был материалист: как узнать, что тебе нравится, не попробовав этого? Он, конечно, был за обдуманный, рациональный подход, но в его жизни всегда оставалось место волейболу, в котором так или иначе приходилось полагаться на инстинкты и слушать свои внутренности, которые тренеры романтически называли «сердцем». Когда Куроо отпустил Цукишиму, у того был дикий, расфокусированный взгляд, красные щеки и трогательное непонимание на лице. Куроо вдруг вспомнил, как Хината лепетал свое: «А потом он такой — вжих, а я — бах, и уооооооо!» Пожалуй, теперь они поняли бы друг друга. Куроо улыбнулся, вспомнив, что мысленно не согласился, когда мама назвала Цукишиму душкой. Тот, частично придя в себя, из-за этой улыбки посмотрел с подозрением. Не душка, конечно, но рядом с ним было хорошо. Вывод?.. — Что дальше? — Цукишима мял конец рукава. — Предлагаю перейти к полевым исследованиям, — предложил Куроо, довольно слушая кашель Цукишимы. — Поле, — обвел он его руками, — исследователь, — указал на себя. Цукишима окинул его раздевающим, бесстыжим взглядом, таким медленным и горячим, что Куроо вдруг стало тяжело дышать. Такого он прежде не испытывал. — Коллега, — Цукишима протянул длинную узкую ладонь. Казалось, взрослая жизнь его начинается с рук: сухие, сильные, ловкие, в них не осталось юношеской неуверенности. — Мне нравится твое чувство юмора, — Куроо пристально смотрел на него и видел, как дрогнули у него губы и заострился нос. — Твоя ирония. Цукишима положил тяжелые ладони ему на плечи и навис над ним хищной тенью. Он шарил по лицу Куроо жадным взглядом. — Отлично, — глухо сказал он. Если бы поцелуем можно было трахнуть, у Цукишимы бы это получилось. Никакой техники, ничего, только неумелый грубый напор. У Куроо снова мелькнула было мысль о волейболе, но тут же испарилась. — Так, — задыхаясь, он приходил в себя после поцелуя. — С этим надо что-то сделать. Он почти лежал на столе, и чужие ладони шарили у него под футболкой, потом замерли. Цукишима молча вытащил их, схватил Куроо за руку и потащил вверх по лестнице. — Не свались, эй, — Куроо казалось, что Цукишима вот-вот запнется о край юкаты. Только очередной «мертвой бабушки» им и не хватало. Цукишима втолкнул его в свою комнату, кинулся к столу и принялся в нем шарить. Куроо с недоумением смотрел, как он достает письменный прибор и растирает чернила. — Мы что, собираемся заниматься каллиграфией? — спросил он растерянно. Цукишима остро глянул на него, чертя что-то кисточкой на листе. — Куроо-сан, — он сел на колени, а потом склонил голову, двумя руками протягивая Куроо листок, — пожалуйста, встречайтесь со мной. Куроо развернул листок: «Пожалуйста, встречайтесь со мной», — было написано на нем убийственно аккуратным, красивым почерком. — Да ты романтик… Цукишима терпеливо смотрел, от его взгляда по спине Куроо прокатился холодок. Цукишима ждал. Куроо сел на колени напротив него и вежливо поклонился. — Цукишима-сан, я согласен. Цукишима ответил глубоким благодарным поклоном. А потом у Куроо произошел такого накала исследовательский опыт, какого у него еще не бывало.

***

При виде него Акитеру уронил ложку, рассыпав сахар. — О, доброе утро, — сонный Куроо плотнее запахнул юкату Цукишимы. Рукава оказались самую малость длинноваты. Он предполагал, что по его виду, в общем-то, все понятно. — Доброе, — медленно протянул Акитеру. — Мы собирались на три дня с ночевкой, но меня вызвали на работу… — Можно мне тоже кофе? Они пили кофе, и косой взгляд Акитеру жег Куроо рукав. Куроо, отставив кружку, низко ему поклонился, а потом спросил: — Вы что-то имеете против? Мне стоит извиниться? — А вы сожалеете? — быстро спросил Акитеру. — Нет. Они помолчали. Акитеру явно был в растерянности и не знал, что сказать или сделать. Выражение его лица то и дело менялось от удивления к тревоге. — Послушайте, — мягко сказал Куроо, пытаясь вложить в голос все уважение, что испытывал к семье Цукишимы, ведь они этого заслуживали. — Как вы понимаете, я не могу гарантировать, что это на всю жизнь или что-то вроде. Акитеру настороженно слушал. — Кто может предугадать, как все повернется через год-другой, понимаете? Куроо надеялся, что ему удалось донести свою мысль. Акитеру медленно кивнул и посмотрел на него с новым интересом. — Но уже то, что хотя бы в эту нашу встречу не произошло ничего травмирующего, дарит мне надежду. Никаких, знаете, мертвых старушек. Акитеру непонимающе хлопал глазами. Куроо улыбнулся. Кто знает, кто за что платит авансом и как. Наверху спал на боку вымотавшийся Цукишима, так неудобно воткнувшись головой в подушку, что от одного взгляда на него начинало ломить шею. В сумке Куроо, под стопкой выстиранной одежды, лежало, бережно свернутое, предложение встречаться.