Хэллоуин 2277

Закат окрашивает пустоши в багровый и золотой. Шепчет о завершении дня, убаюкивает. – Не знаю, Карл, помнишь ли ты, но когда-то давно эта ночь была для нас чем-то особенным. В ней были тыквы и свечи, музыка и яркие огоньки. Мы надевали костюмы и маски. Я была ведьмой, а ты демоном или вампиром. Ты помнишь, кто такие демоны и вампиры, Карл? Тени становятся густыми и черными, клубы радиоактивной пыли поднимаются в воздух. Колючий песок волнами стелется по земле, щекочет босые ноги. – Мама давала нам корзинки, и мы ходили по соседним домам. Стучались, и нам открывали. В ночь, когда нужно спрятаться, затаиться, люди открывали нам двери. Мы кричали: «Сладость или гадость!» А ты любил добавлять: «Конфеты или жизнь». В итоге казалось, что чья-то жизнь стоит не больше горстки конфет. На первый взгляд мир совсем не изменился, верно? Ветер поет, завывает. Бродит среди серых руин, заглядывает в пустые окна, скрипит ржавыми петлями дверей. – Сколько нам было? Десять? Двенадцать? Мы были совсем молоды – моложе, чем этот мальчик. Притворялись чудовищами, в шутку пугали прохожих. Возвращались домой с корзинами, полными сладостей. Мама волновалась, если мы задерживались, ждала нас, чтобы переодеть и отмыть. Когда она смывала с нас грим, мы снова становились похожими друг на друга как две капли воды. Ты помнишь? Пожалуйста, Карл, скажи, что ты тоже помнишь все это. Конец октября на Столичной Пустоши прохладный и сухой, однако под тем, кто еще недавно ходил и дышал, земля намокла. От нее тянет теплом и сыростью. – А теперь нам не нужно притворяться. Теперь мы чудовища, которым даже в эту ночь никто не откроет дверь. Никто не насыплет конфет в наши кровоточащие ладони, никто не рассмеется, если мы выпрыгнем из темноты. Взгляни на мальчика, Карл. Сними с него эту маску. Он надел ее, чтобы быть похожим на нас, но вряд ли сегодня он шел в ней за конфетами. Во мраке, окутавшем пустоши, сложно что-либо разглядеть – лишь очертания руин и холмов, движение теней и радиоактивные всполохи. Нечто, чью природу никто не в силах объяснить, давно выжгло разум и рвется наружу сквозь истончившуюся кожу и усыхающую плоть. – Прошло двести лет, а я все еще помню тыквы и огоньки, мамины волосы и твое лицо, как отражение своего. Что это за звук? Что ты делаешь, Карл? Ты все напутал, это уже не маска. Зачем? Зачем ты надеваешь чужое лицо? Оно же соскальзывает, сползает. Твои руки покрыты гниющими язвами, а ноги похожи на кривые коряги. Тебе никто не поверит, что ты все еще человек. Ночной воздух пахнет кровью и сладостями. Ветер приносит отзвуки музыки, эхо чужих голосов и лай одичалых собак. – Ну хорошо. Хорошо, мы попробуем. Сделаем все как тогда, если тебе этого хочется. Давай. Поднимись со мной на вершину холма, встань рядом. Видишь – вон там? Видишь вон те огни? Иди к ним, Карл. Иди, постучись. Как знать, может, тебе откроют.