That's all, it's February

      Революция была в феврале.       Она помнит, что было много снега и алых пятен крови, круглых, как площадь, на которой все происходило, ярко-красных, как огонь пожирающий тела на разной стадии окоченения. И светловолосую косу без лент и бантиков, перехваченную одним только марлевым лоскутком из госпиталя.       Помнит, как заложило уши - то ли от собственного крика, то ли от стенаний умирающих, то ли от громкости взрыва. Потом по щекам потекло что-то теплое, и, надо полагать, это тоже была кровь - ее, символа всей этой безумной заварухи, именуемой поклонниками лирики и романтизма Революцией. Что-то там должно было быть еще, но этого слова она уже не помнит. Не хочет. Игры тоже были какие-то.       В феврале ее голова трещит от этих воспоминаний, и она пытается заглушить этот противный звук крошащейся черепной коробки, кутаясь в неизмеримое количество одеял, плачет часами напролет, даже не замечая влаги на щеках, и пялится в темноту перед собой, вспоминая, что за баррикадой из тканевых лоскутов и ваты должно быть окно. Вспоминая, что по утрам ровно на пятнадцать минут оно открыто - хотя, двигайся она чуть больше, чем на два миллиметра вправо-влево по замызганной простыне, форточка бы хлопала весь день. И шумные шаркающие шаги у постели были бы громче.       А еще вспоминая всполохи огня и охрипшие детские крики, возгласы взрослых, удивленные, шокированные, испуганные и перекошенные лица столпившихся у президентского дворца людей. Вспоминает то последнее слово, которое не успела произнести, пылающее облако, пожирающее тоненький силуэт в десятке метров от нее самой. Потом зажмуривается, пытаясь избавиться от красных пульсирующих пятен под веками. Кусает губу и всхлипывает, где-то очень глубоко внутри радуясь, что Пит все-таки ушел в пекарню или куда там он девается во время ее "болезни". Может, и у Хэймитча. Может, и у Сэй.       На ту короткую долю секунды, что она отвлекается на будничные мысли, тяжесть пропадает, но потом голова начинает гудеть еще сильнее, и чувство вины, словно куски бетона, бьет и бьет ее по конечностям, горлу и глазам до тех пор, пока она не сворачивается в калачик, напрягая мышцы до судорог.       Какое право она вообще имеет думать о чем-то кроме сестры? Погибшей по ее вине сестры.       Прим всегда хотела стать врачом, Китнисс знает. Ох, ошибка - Китнисс помнит.       Помощь людям, благие намерения, все в таком духе. Всем тем, кто все равно бы умер в грязи Шлака - от лихорадки, алкоголизма, браконьерства или еще какой ерунды, в большинстве своем будучи незаконной. Ей так хотелось спасти однажды чью-то жизнь, хотелось, чтобы ее помнили. О, это удалось прекрасно.       Китнисс не помнит, кем хотела быть она. Или не знает. Или не хотела. Все ее мысли до Игр занимал завтрак маленькой светловолосой головки с миндалевидными огромными глазенками-озерцами; во время Игр - наступает ли завтра так часто, как его хотят; после - после времени думать не было. Надо было сниматься в агитационных роликах, решать проблемы Койн и грызть ногти до крови, катая в пальцах темную жемчужину.       И красный перед ее глазами быстро сменяется зеленым. Лазурным, мягким, с аквамариновым отливом - не просто синим, она даже название запомнила. В ушах нарастает шум прибоя, услышанного ею единожды - во время развлекаловки капитолийцев сериальной мелодрамой о двух выживших за последние семьдесят четыре года. У морских волн кристально-белая пена и приятных запах соли. Странно, что соль вообще может пахнуть, но эта не может очень малое количество вещей. У морских волн голос бархатный, обволакивающий, ресницы пушистые, хоть не длинные, улыбки короткие - не искренние; а широкие и с ямочками - только осенью. Только когда рыжий водопад врезается в волны, рассыпая листья по широкой морской глади.       У морских волн крики громкие и ревущие. Когда их слышишь, кости начинают саднить - будто это с тебя сдирали мясо заживо.       И еще есть серый. Серый - это когда ты чувствуешь взрыв, а не слышишь, как с красным. Серый - это когда просыпаешь среди ночи от того, что кажется, будто в грудь ударили кочергой, а она на месте - у печки. Это когда много людей у входа в пыльную шахту, а у тебя под ногами мокрый снег, и потом еще бесчисленное количество кошмаров оканчивающихся однотипно, но не менее ужасно от этого: "Беги!"       Все они делают одинаково больно, но есть все же один, который делает больнее в пару тысяч раз.       Фиолетовый - она терпеть не может. Фиолетовый - это когда голубой с красным, все помнят, да? А голубой - это когда Пит режет запястье себе, чтобы не порезать его ей. Или глотку. Как получится, в общем.       Фиолетовый - завершающая стадия. Китнисс помнит. Сначала - принимает, как и всегда, эту новую порцию боли, теперь уже не двигаясь совсем, вдыхая пыль, выдыхая пепел. Потом - смотрит на потолок. Обычно около пары дней. И так же продолжает игнорировать светловолосую макушку, мелькающую над горизонтом ее сознания. То тут, то там - по солнечным зайчикам легче определить, чем по звуку шагов - когда фиолетовый, она слушает только себя. И в тот момент, когда она осознает, что больше не прячется под одеялами, а обшаривает комнату взглядом, в груди что-то смещается, а из глаз опять текут слезы. Какие-то ненужные, бесчувственные, без стенаний, вытья, криков, крови на губах или обрывков волос, торчащих из-под ногтей.       Китнисс обычно не помнит, как эта всепоглощающая тяжесть сменяется пустотой и глупыми обрывками мыслей: "А если бы сказала...А вдруг успела бы..." Зато помнит, как каждый раз, будто впервые, смотрит в светлые и чистые глаза напротив, сидя вечером за столом на кухне и сжимая трясущиеся после слишком продуктивного для затяжной депрессии дня. И как-то странно это чувство в солнечном сплетении опять захватывает ее, когда в комнате раздается облегченный выдох, а теплые руки оплетают плечи. Хаотичные неразборчивые слова в голове пульсируют, искрятся, выстраиваются в цепочки предложений, которые она все равно никогда не озвучит.       Единственное - в этот раз расскажет. Этот день обычно следует за тем, когда она поднимается с кровати. Ходит постоянно за ним хвостиком (хотя идти некуда, все равно сидят, обнявшись, у камина), молчит и смотрит. Под вечер пару раз, может, что-то шикнет коту, обожравшемуся и мурлыкающему у диванной подушки, да и все. Но к полуночи обязательно по привычке прижмется теснее, перекинет ноги через колени, вцепится в ладони и скажет. - Я тебя люблю, - глаза не сводит с огня, он же красный. Голубой не улыбнется, поцелует просто в лоб и сожмет ладонь в ответ.       А в голове засветится неоновая вывеска.       Успела.