Мое звездное опоздание

— Бля-бля-бля, Ась, бога ради, предупреди его, что я ну вот буквально через пару минут буду! — в панике прокричала я в трубку, натягивая кожаную юбку-карандаш на талию. — А где ты, опоздашка? — смеется староста, параллельно раздавая кому-то указания. — Дома, — выдохнула я, с неприкрытой скорбью смотря на грязные осенние ботильоны. Теперь придется обувать старые высокие сапоги на невъебенной платформе с таким же каблуком. — Я себе все ноги переломаю, пока добегу в них. — А нехрен было вчера бухать до четырех утра! — назидательно сказала она и снова прикрикнула на парней. — Тогда бы не опоздала на англ, так что теперь ноги в руки, на жопу парадные труселя и вперед, в бой! Ты ж знаешь, что Авдеев тебе опоздание не простит? — Ну, а ты предупреди его! — Раздраженно воскликнула я, быстренько закрывая дверь и заскакивая в лифт. — Все, отбой, через двадцать минут буду. — Побежишь? — Со смехом спросила староста. — А куда ж я денусь? — скорбно ответила и тут же сбросила вызов. Наш молоденький препод по английскому точно уроет меня. — Роман Николаевич, — влетела в аудиторию, даже не постучавшись, тут же расстегивая и скидывая с плеч кожанку, оставаясь только в красной рубашке и юбке. Да старых сапогах, — простите, бога ради, не моя вина, бабку через дорогу переводила! — Московская, — строгий взгляд из-под очков, от которого ноги сами подгибаются, и приходится незаметно опереться о парту, — сколько ты еще планируешь опаздывать на мои пары? Я бы понял, если бы сегодня был понедельник, но сегодня, — он взглянул на календарь перед ним, — сегодня среда. Среда, Московская, серьезно? — И приподнятая в ожидании ответа бровь. — Среда — это маленькая пятница! — Радостно воскликнула я, широко улыбаясь и поправляя злосчастную юбку. — Вот за это я и ненавижу свою работу, — закатил глаза он, — иди садись на место! — И я, радостная и счастливая, пошла к своей парте. — Московская, ты в этих сапогах похожа на немецкую фюрершу! — Остановил меня его смешок и вдогонку понеслось: — Так бы и трахнул тебя на этом столе. — На чистом немецком проговорил он, с особым удовольствием и улыбкой протягивая «тиш-ш» на некоторых слогах, смотря при этом на мои каблуки и обтягивающую бедра юбку. — Сочту за комплимент! — ответила, но юбку натянула пониже. Ну так, во избежание. Говорить о том, что, чтобы поправить ее края, мне пришлось нагнуться, не стоит, да? На мой ответ и ухмылку Роман Николаевич лишь нервно сглотнул и, прокашлявшись, предложил мне сесть на свое место и продолжил вести пару. Но получалось у него из рук вон плохо. Хотя бы потому, что каждый раз, когда он оборачивался к классу, он видел лишь мою ухмылку и края кружевного ярко-голубого лифа, выглядывающие из-за края расстегнутой рубашки. Но попросить меня соблюдать дисциплину ему не хватило смелости. Впервые я видела, чтоб наш двадцатисемилетний препод по английскому так смущался. Обычно это он нас гонял, как чертей, заставляя краснеть от своей тупости, а тут сам стоит, уткнувшись в доску и что-то бормоча. — Простите, профессор, а можно погромче? — вздрогнул, передернул плечами и, встряхнув головой, резко ответил: — Московская, если что-то не нравится, сядь поближе! — Так точно, мой господин, — с удовольствием ответила я, действительно пересаживаясь за первую парту. Кажется, с томными нотками перестаралась, ибо у бедного Романа Николаевича аж уши покраснели. — Московская, ты чего творишь? — грозно шипит староста, дергая меня за голубой кончик волос. — Ты зачем Николаича доводишь, а? — теперь эта фурия, перегнувшись через свою вторую парту, ухватила меня за ухо, заставляя выгнуть позвоночник и нагнуться к ней. — Да че б нет! — воскликнула я и заработала еще один грозный взгляд со стороны препода. — Да прекрати ты дербанить мое ухо! — гневно прорычала я, когда девушка сжала хрящик особенно сильно. — Московская, если не заткнешься, я тебя точно прилюдно изнасилую на этом столе! — и он грозно шлепнул ладонью по дубовой, покрытой лаком и такой большой и удобной столешнице. — Судя по твоему взгляду, ты очень даже не против.  — задумчиво проговорил он, поглядывая в вырез рубашки. — Мои глаза чуть выше, мой господин. — Московская, либо заткнись, либо вали нахер с моей пары! — грозно сказал Рома и отвернулся к доске, продолжая что-то писать. — Н-да, мать, довела ты его конкретно, — присвистнула староста, таки отпуская мое ухо и возвращаясь к себе. — Но на паре веди себя прилично! — Московская, сколько можно? — грозно рычит профессор, открывая дверь и в упор смотря на меня. — Вообще-то, уже два года как Авдеева! — И демонстративно показала ему палец. Средний. — Не суть! — крикнул Рома, пытаясь перекричать смех своих друзей. — Прекрати каждый раз рассказывать эту историю и позорить меня. — Угу, как студенткам непотребное на паре предлагать, так он первый, а как рассказать об этом друзьям своим, так сразу позорю! — возмутилась я, подавая Андрею, бывшему однокурснику мужа, тарелку с крекерами. — Ну откуда я мог знать, что в группе с профильным направлением английского есть алкашка со знанием немецкого? — воскликнул уже два года как муж, присаживаясь рядом со мной на диван. — А знал бы, вообще молчал. Всегда. — Что? — Возмущенно протянула я, пылая праведным гневом. — Нет, ну вы это слышали! Всё, ухожу от тебя. — Не, слышь, а че дальше было? — Спросил один из парней, когда я уже вышла за двери гостиной. — А дальше эта милая дама дождалась конца пары и грязно изнасиловала меня! — Еще кто, блин, кого! — Авдеева, ты вообще там молчи! — Авдеев, иди нахер! — Сейчас по жопе получишь! — Ладно-ладно, я поняла! — пробурчала я, садясь под бок улыбающегося мужа. — Все-таки вы друг друга стоите! — Это я вам еще не рассказала, как он мне предложение сделал!.. — с энтузиазмом начала я, но была прервана грозным: — Только попробуй и спать сегодня будешь одна. — Тиран. — Фюрерша. — Да-да, я тебя тоже люблю. — Идиоты! И наш дружный смех наполнил гостиную небольшой двухкомнатной квартиры, разнося флюиды радости во все стороны.