Венок

Отец мог его убить. В любой момент, начиная с самого его детства, а у него не было бы шанса даже противиться этому. Мог бы свернуть ему шею, мог бы сделать из него закуску и вытянуть всю кровь до последней капли, мог даже просто отдать на растерзание своим низшим слугам — мелким вампирам или даже зомби. Когда он маленьким был, даже станд бы ему не помог. Да и сейчас он все еще мало как мог сопротивляться его силе. Но отец этого не делал. Был всегда каким-то странно мягким и дружелюбным. Давал ласку и заботу, интересовался его успехами, хвалил даже. А даже если и был не в настроении, то просто просил его уйти, не более. Не поднимал руку, не повышал голос, был убийственно спокоен и расслаблен, как казалось. Но от него веяло такой страшной силой и жаждой убийства (благо, пока что не его), что иной раз вдребезги разбивались все иллюзии по поводу его мягкости. И невольно становилось чуточку страшно. Хотя и ненадолго. Ровно до очередных его объятий. Отец всегда спал днем. Солнце всегда будто бы обрубало часть его сил, заставляя отсиживаться где-то в безопасном месте. Неудивительно. В особо солнечные дни даже за плотно закрытыми окнами в густом мраке его холодной комнаты, его била лихорадка, с которой он мог совладать только в своем закупоренном гробу. Почти что смешно. Какой подходящий антураж для вампира. Как из какой-то старой легенды. В такие моменты отец поразительно беспомощен. Если бы не станд, он был бы совсем беззащитен, с ним бы справился даже ребенок. Впрочем, пока он спит, его золотистый здоровяк не был проблемой. Какая трудность вообще может быть в том, чтобы убить спящего? Дрянные мысли, но порой Джорно просто не мог выкинуть их из головы. Особенно, если накануне видел остатки отцовской пищи. В желудке каждый раз неприятно скручивало и хотелось хорошенько проблеваться. Мертвые тела, с застывшим на лицах блаженством, и мерзкими дырами в шеях, через которые вытянули их драгоценные жизни. Они были для отца всего лишь мясом. Безвольным мясом, которое нужно было только для того, чтобы его съели. Которое хотело, чтобы его съели. Что-то отвратительнее, чем это, придумать было сложно. А папа сейчас мирно спал, всегда выглядел во сне даже почти безобидно, был таким открытым. Дверь в комнату не закрывал, был не против, если Джорно валялся на его кровати, безропотно давал пользоваться своей библиотекой. И все это, пока сам он спал. Неужели настолько доверял своему сыну? Руки чесались проверить. Открыть его этот чертов гроб, прижать лезвие ножа к его шее, где под кожей так хорошо ощущался его пульс, вскрыть плоть, если получится — сломать шейные позвонки. Да ну неужели его это не убьет? Для верности лезвие можно было обратить в цветы. В смертельный венок, который пустит корни в его мозг, сдавит в тиски, задушит, уничтожит. Это было бы безумно красиво. Наверняка папа тоже бы оценил такую шутку. Или открыть окна — можно разломать своим стандом, — пустить внутрь побольше света. Даже если отец проснется, то бежать из своего гроба ему будет некуда. Можно будет все так же открыть крышку, и после только развеять его сожженный прах по ветру через те же самые открытые окна. Прах обратится живыми лепестками у него в руках. Отец не успел бы что-то предпринять, он даже не успел бы понять, как именно умер. Это все так просто. Джорно мог бы сделать из него самые красивые цветы. Розы, например. Или… нет, папа не любил розы. Странные мысли вызывали не менее необычное волнение где-то глубоко внутри. Не физическое, скорее какое-то на уровне подсознания. Отцу было бы страшно умирать? Он бы просил остановиться? Хотел бы найти компромисс? Умолял? Или из последних сил попытался бы убить и его тоже? Одновременно хотелось поддаться этому безумному порыву и проверить, и откинуть подальше такие мысли. Джорно любил отца. Возможно, неправильно любил, желая ему смерти вместе с тем, но все же теплое и нежное чувство согревало. Интересно, отец любил его тоже? Доверял уж точно. Папа вздрогнул и открыл глаза сразу же, как была отодвинута крышка его ложа, мутным, подернутым пеленой сна взглядом наблюдая за сыном. Интересно, он все же действительно умеет читать мысли, или это только видимость, а его настороженность связана с резким пробуждением? Как бы то ни было, если бы он хотел, Джорно сейчас уже замертво лежал возле его ног. А это до сих пор не так. И отец все же, совсем едва заметно, но расслабился, когда теплая ладонь легла на его щеку, с легким поглаживанием убирая растрепанные волосы с лица. Нет, все же не испугался, даже не заволновался. Улыбка тронула губы — было глупо думать такое о собственном отце. Наверное, ему просто неведомы такие чувства. Перегнувшись через бортик гроба, Джорно накрыл отцовские губы своими, целуя мягко и неспешно. Он знал, что солнце уже начало заходить за горизонт, погружая мир в ночную тень, даже не выглядывая в окно. — Buona notte, papà. — Пожелание доброй ночи было выдохнуто в поцелуй. Несмотря на дурные мысли, хотелось надеяться, что для папы это было приятное пробуждение.