Опиум для народа

Бог будет судить тебя, Питер. Нет ничего сокровенного, что не открылось бы и тайного, что не было бы узнано. Бог покарает тебя за все твои грехи. Бог никогда не сможет тебя полюбить, если грешен ты и не покаешься в этом. Ты ведь покаешься? — Бог вездесущ, — Уэйд опускает голову вниз, в самое пекло своих мыслей и пристрастий. Он небезгрешен, но отныне спасён. Его глаза встречаются с полом, выстеленным в прошлом году. Старк отдал на это целое состояние. Богатство есть знак жадности. Богатство грешно. — И он видит всё, сокрытое от человеческих глаз. Питер открывает рот, но молчит. Ибо грешен он и не может с этим поспорить. Уэйд продолжает, его устами гласит одна истина: — Всякий, кто смотрит с вожделением, уже прелюбодействовал в сердце своем с этим человеком, — он поднимает взгляд, и его осуждение пробирает насквозь. На секунду открываются те черты, которые Питер никогда в нём не замечал: презрение, злость, ненависть, отторжение. Питер догадывается, что сейчас услышит. — И я вижу, как ты на меня смотришь, Питти. Страх застревает в горле. Питер сглатывает. Его Уэйд любил шутить на эту тему, но теперь он был серьёзен. Он его ненавидел. Уилсон медленно подходит ближе, у Питера есть шанс сбежать, но его ноги окаменели, а тело застыло изваянием в роскошной комнате. Приходится набраться последней смелости, чтобы прямо взглянуть в глаза говорящего. Уэйд заносит руку — Питер уже готов, — и медленно кладёт её на плечо (Питера обуревают сомнения), с нежностью и пониманием он сжимает чужую плоть. Его вид говорит: я тебя не осуждаю. А глаза горят — все мы будем тлеть в адском пламени за низости своих тел. Питер не понимает. Он пытается, но Уэйд просто сумасшедший. В его голове столько голосов и правд, что ни одна не может являться истиной. — Не волнуйся, — Уэйд сводит брови, он сострадает, потому что мир жесток по отношению к Питти. Бог не милостив к грешным, но он может быть добрее. Уэйд поможет. Уэйд знает, как помочь. — Молись, покайся и Бог тебя простит. Помни, пожалуйста: у него на тебя большие и прекрасные планы. Уэйд улыбается. Он легко касается губами чужого виска и отступает. Он благословляет и прощает Паркера за его грехи. Потому что во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь. Его Питер, его славный Питер топит себя в унынии и отвергает протянутую руку помощи. — Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идёт ветер к югу, и переходит к северу, — Уэйд протягивает руку ладонью вверх. — Кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется; к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. — Я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. Ты добрый человек, Питти. Я не дам тебе сгореть в адском пламени. «По крайней мере одному», — думает он. И Бог слышит его мольбы, видит страдания, и через него протягивает руку доселе тонувшему в грехах — любого можно спасти, не погубив его душу. Ведь не меч он пришёл принести, но мир, на ту землю, где уже разделён человек с отцом. Главное: не думай. Что оговаривается в темноте, всегда повторяется при свете. Любой шёпот превращается в громкий звук. Питер молча уходит. Но честность, отверженную лжецами, презирают правдивые. Господь среди нас! И будет он добр, и убережёт от лукавого. — Питти, — Уэйд останавливает Паркера у самого порога. Они в этом доме вдвоём. Уилсон всё ещё протягивает ему руку и говорит: — Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною. — Я с тобой, — Питер засовывает руки в карманы. Таков его ответ. — Но не с этим идиотизмом. Возвращайся, когда мозги встанут на место, — развернувшись, он покидает зал. В коридоре его догоняет Уэйд. Чутьё подсказывает — рядом опасность. Он успевает только обернуться, как тут же оказывается прижат к стене. Уилсон смотрит на него без доли сожаления и страха. В его действиях нет сомнений. С ним Бог. — И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу, и тело погубить в геенне, — Уэйд скалится и каждое слово цедит сквозь сжатые зубы. Желваки играют на его лице. Тень ложится хмуро, оттесняя плавность. Сейчас его точёное лицо угловатое и острое. Питер уже знает — ему несдобровать. И добавляет в огонь: — Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня, — он усмехается. Ему гореть в геене огненной за этот поступок, но… он кладёт ладонь на пояс брюк, спускается к ширинке и надавливает на член. — Ты умастил елеем голову мою, чаша моя преисполнена. Что ты думаешь? Я тоже читал Псалтырь. Уэйд рычит. Тихо, по-звериному рычит, и ударяет Питера по руке. Он сжимает ему горло и шипит: — Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего! — Настолько ли глубоки твои промышления, а дела велики? — Питер с трудом вырывается из крепкой хватки. Он ударяет Уэйда в живот и отходит на безопасное расстояние. Уилсон не в себе. Его разум искажён. Он повторяет: — Заткнись! Заткнись! Неблагодарный сукин сын. … знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет. Уэйд поможет Питеру выбраться из этого ада. Только… — Заткнись! — повторяет он. И праведность его слезает с кожей. Слезами омывается лицо. Но грешен он и кается в этом, как не каялся ни в чем и никогда. Он шепчет: — Гневаясь, не согрешайте: размыслите в сердцах ваших на ложах ваших и утешитесь. — Тише, — Питер вытягивает руки. Он подходит ближе к оседающему на пол Уэйду и спокойно говорит: — тише. Всё хорошо. Любое сумасшествие можно принять. В любую правду можно уверовать. Да не будут они в одиночестве умирать от своей вины. Божий суд за спиной. Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашней сам позаботится о своём. Такова истина. Уэйд снова протягивает руку и на этот раз Питер крепко сжимает его ладонь. Их пальцы, переплетённые вместе, доказательство истинной веры и греха. Он близок к падению, но не убоится кары, поскольку не быть теперь ему одному. — Всё хорошо? — слова Питера звучат приглушённо среди громких вздохов Уэйда. Он даже не смотрит. Прикрывает глаза и кивает: всё в полном порядке. Тот, кто знает свой путь, никогда не сомневается в поступках. — Бог будет судить тебя, Питти. — Точно также, как и тебя, — Питер отрезвляет. Питер жесток. И его жестокость — правда. Слова, что ранят не тело, но душу. Слова, которые бьют похлеще розг. Уэйд вспоминает: он умирал неделями, месяцами и годами. Он не ценил свою жизнь и был грешен. Но он кается в этом. Бог на его стороне. — Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца, — Уэйд сжимает голову ладонями. Питер обнимает его рядом. Нет ничего важнее добра. Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь. — Теперь моя очередь тебе помочь, — Питер прижимается губами к виску, отражает действия Уэйда, но когда касается его губ — заходит дальше. Уилсон думает: он грешен. И его нужно спасти. Но Питер спасает себя сам и вместе с тем, тянет его на дно. Что, если спасение находится в другой стороне? Но враги человеку — домашние его. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради — кого? — сбережет ее. Ошибка. Это всё чёртова ошибка. — Мы грешны. Питер усаживается на его коленях и посылает мир к чёрту. Уэйд цепляется за эту мысль и говорит: — Ещё одно действие, Питер. И ты пожалеешь. При умножении нечестивых умножается беззаконие, но праведники увидят падение их. И остановят их. — Тогда почему ты бездействуешь? Питер расстёгивает штаны и ловко запускает в них руку. Он выворачивает запястье до боли, но не уходит. Уэйд сжимает его руку до побелевших костяшек, но Питер сильнее. Он сжимает член сквозь лёгкую ткань нижнего белья и выдыхает в самые губы: — Можешь помолиться, если тебе станет легче. — Да и все почти по закону очищается кровью, и без пролития крови не бывает прощения, — Уэйд вымещает злость в поцелуе. Он прокусывает губу Питера и слизывает его кровь. Он почти его прощает. Они, прошедшие огонь и воду, едва ли разойдутся в тени и больше не встретятся при свете. Они — часть этой жизни и испытания. Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло. В своём знании безумствует человек. В своём заблуждении творит он неведанное. Да простят и отпустят грехи незнающим. Один Бог с ними. Другой — с нами. И всё едино. И едины они в буквальном смысле созидания. — Питти, — Уэйд не может говорить. Его губы красные от крови, а рот наполнен жаждой справедливости и добра. Он вдыхает спёртый воздух в лёгкие и закрывает глаза. Питер опускается ниже. Его улыбку не разглядеть в темноте коридора. Он Уэйд ощущает насколько влажный его рот. И как там тепло. Как в самом сердце. Всё позволительно, но не всё полезно. Всё позволительно, но ничто не должно обладать телом. Пища для чрева, и чрево для пищи; но Бог уничтожит и то, и другое. Бог уничтожит их. — Не то, что входит в уста оскверняет человека, — Питер вытирает губы. Его пробирает дрожью от собственных слов. В голове целое марево этих мыслей. Он расстёгивает собственные джинсы и приспускает их, обнажая и тело, и доказательство своей вины. Но то, что выходит из уст, оскверняет человека! Уэйд закрывает Питеру рот рукой. Он груб, но грубость его есть очищение. Только несущие правду могут творить беспредел. Бог говорил: кто не согрешает в слове, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело. Тело Уэйда не поддаётся голосу разума, но поддаётся соблазну. В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Он грешен. Он несовершен в любви. Питер садится к нему на колени и откидывает голову назад, на его плечо. Он перед ним нежен и раскрыт. Он перед ним не знает страха, даже когда одной рукой Уэйд начинает сжимать его горло. Заглушённый стон наполняет пустой коридор. Нет добра там, где нет борьбы со злом. Ничто не есть истина. Но что вообще у них есть? Только низменные желания и возможность быть лучше. Сегодня они лучше, чем были вчера. Сегодня они — единое целое. Питер с трудом принимает Уэйда — как и буквально, так и вообще. Уэйд где-то рядом — он это понимает. Он его чувствует, но не видит и не слышит. Сиплое дыхание на ухо — не в счёт. — Зачем же ты так, Питти? — Уилсон ослабляет хватку. Питер может спокойно дышать. Но только сейчас. И ему стоит запастись спокойствием, ведь впереди его ждёт Судный день. И огонь. Много огня. — Я видел, как ты смотришь, — Питер пытается обернуться. Уэйд касается губами его шеи, будто бы целует. Но отвлекает. Его руки скользят по телу и опускаются на бёдра. За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься. От действий своих пострадаешь и искупишь свою вину, омывая её кровью и — Уэйд не додумывает. Его тело покрывается испариной. Он тяжело дышит, сжимая Питера в объятиях. Старина, ты снова облажался. Сукин сын. Уэйд опускает Питера ниже, вжимает в свои бёдра и заглушает стоном тихий всхлип. Питеру не то больно, не то хорошо. Он руками пытается зацепиться за что-то существенное, но перед ним только темнота, а сзади тёплое тело, согревающее душу и напоминающее: Бог будет судить тебя, Питер. Демоны бродят в ночи и искушают. Поддавшиеся их проповедям, остаются в тени. Сливаются с ней и живут во мраке. Таково наказание утонувших за нежелание спасаться и грести. Ещё немного. Питер повторяет: ещё немного. Самую малость. Терпением вашим спасайте души. Страдание есть искупление. Ожидание есть вера. Любовь есть сила. Сила, с которой сжимаются руки поперёк горла. Сила, с которой проникают ещё раз, и ещё — резче, глубже, сильнее — и содрогаются, заканчивая падение. Уэйд остаётся без сил. Его подрагивающие руки опускаются на пол. И Питер, оставшись без поддержки, ложится на его грудь. Но что неприятно — переизбыток влаги внутри. Питер считает: один, два, три… Считает и думает — нужно смыть с себя все следы. Но он забывает: Бог вездесущ. И как ни отмывайся, он будет оставаться нечестивым. Нет ничего сокровенного, что не открылось бы и тайного, что не было бы узнано. И где-то рядом он слышит тихий голос Уэйда:«Бог будет судить тебя, Питер. Но ты ведь покаешься, верно?»