Я заберу твою боль

— Гай... — тихо окликает Робин, приоткрывая дверь в хижину, и на миг зажмуривается, чтобы глаза привыкли к полумраку. Гай стоит посреди хижины, словно не зная, куда себя деть. Плечи поникли, руки плетьми висят вдоль тела. Гай Гисборн, гордый ноттингемский рыцарь, помощник шерифа. А также — любовник и тайный шпион Робина Локсли. До недавнего времени. Узнал ли Вейзи о предательстве помощника? Заподозрил ли? Или отдал принцу Джону, лишь бы умаслить его высочество? В любом случае, принц увез Гая в Лондон не для того, чтобы казнить или бросить в темницу. Джону Плантагенету просто понадобилась новая постельная игрушка — и он пожелал, чтобы этой игрушкой стал рыцарь Гисборн. Принц отпустил его через два месяца. Отпустил с миром. Вот только одному Господу известно, чего эти два месяца стоили Гаю. Он не вернулся в Ноттингем, а пришел в лес к Робину — то есть, сам поставил себя вне закона. Пришел сломленный и выгоревший. Неузнаваемый. И теперь сердце Робина заходится от боли — и вины за то, что он позволил Гаю страдать. Да, он не знал, не мог знать, чем это закончится. Думал, в худшем случае Гай попадет в темницу, возможно, его решат казнить. В конце концов, Робину не впервой спасать товарищей и из темницы, и с эшафота. Но спасти Гая от прикосновений принца он не сумел. Принца, которого нельзя убить, чтобы в стране не началась смута. — Гай, — повторяет Робин. Медленно подходит, осторожно кладет руку ему на плечо. Гай вздрагивает, но тут же, обмякнув, поворачивается. Он в Шервуде третий день, и за это время лишь раз удалось уговорить его поесть, но так и не получилось заставить вымыться после долгой дороги из Лондона. Он почти не выходит из хижины и почти не спит. Робин сгребает его в охапку. Гай снова вздрагивает всем телом и утыкается ему в плечо. Робин прячет лицо в черных волосах, сейчас спутанных, слипшихся. Целует его в затылок, гладит по спине — я здесь, здесь, я с тобой. — Он... отвратительный, — выдыхает Гай сквозь зубы и обнимает Робина, почти повисая на нем. Несложно догадаться, что речь о принце. Робин тащит Гая к лежанке. Неизвестно, сколько тот простоял посреди хижины без движения. — Взять бы тебя на руки, — Робин пытается пошутить, как обычно в тяжелых ситуациях. — Да ведь ты меня тяжелее, не удержу. Гай судорожно усмехается, чувствуя, как по щекам текут постыдные слезы, вцепляется в Робина еще сильнее — ноги не слушаются. Кое-как добравшись до лежанки, он тяжело валится на бок и подтягивает колени к груди. Спутанные волосы закрывают лицо. Даже не сняв сапоги — ни с себя, ни с Гая — Робин ложится рядом, обнимает со спины, прижимается лбом к плечу. Что сказать, как утешить? Любые слова кажутся пустыми, бессмысленными. — Гай, я с тобой. Я теперь всегда буду рядом. Сдохну, а тебя больше никому не отдам. И плевать, легенда я для людей или не легенда. Гай плачет — плачет, как бездомный ребенок, с которым сделали что-то страшное. Он хотел бы кивнуть, поблагодарить Робина, но сейчас не может даже этого. Слезы и боль заполняют все внутри. От липких прикосновений можно отмыться, но как стереть с тела, с души, из памяти все эти ночи и дни? Его бьет дрожь. Губы потрескались и саднят. Руки Робина возвращают к реальности, обвивают теплым защитным кольцом. Есть ли теперь, от чего защищать? Робин все гладит Гая по плечам. Развернуть бы его лицом к себе, обнять по-человечески, поцеловать! Но — нельзя, сейчас нельзя. — Дьявол, да лучше бы я на виселице болтался, чем ты — вот так... Робин говорит, не в силах остановиться. Ему хочется кричать: «Я снова тебя не уберег! Снова оказался слишком слабым, и ты опять пострадал! Как тогда, в детстве!» — и он до боли закусывает губы, глотая горькие слова самоуничижения. Гай мотает головой, но не может выдавить из себя ни слова — только хрипло всхлипывает, шумно дыша сквозь грязные волосы. Он так и не вымыл их, вернувшись от принца, лишь ополоснул лицо да кое-как обтерся мокрой тряпкой, но на щеке все равно видна полоска грязи рядом с царапиной. Да на нем, наверное, и запах принца остался — хотя теперь не разберешь, то ли правда, то ли чудится... Гай кое-как разгибает руку, заводит за спину, пытается отыскать ладонь Робина. — Тебя бы помыть, — тот сам накрывает его руку своей, слегка сжимает. — Пойдем в реку? Я тебе помогу, и мыльного корня возьмем... — он спохватывается, что Гай, возможно, не станет раздеваться даже перед ним, и поспешно добавляет: — Если хочешь, лезь прямо в одежде, заодно и постираешь. Гай чуть приподнимает голову, отрываясь от несвежей подстилки, которой укрыта лежанка. Он и сам сейчас, должно быть, напоминает эту подстилку. Такую же грязную и такую же... Тело как свинцом налито, но Робин прав, нужно подняться — хотя бы привести себя в порядок, даже если охота забиться в самую глухую нору и скулить. Гай кивает. — Да, в одежде лучше, — не поворачиваясь к Робину, он тяжело садится на лежанке, с силой проводит ладонями по лицу. — Помоги... Робин поспешно шарит по хижине, находит склянку с раствором мыльного корня, сует в карман куртки. Возвращается к Гаю, приобнимает его и помогает подняться. — Пойдем, — он чуть медлит и внезапно добавляет, как заклинание: — Река... река все заберет, а лес вылечит. Он всегда лечит. Пойдем, мой рыцарь. Это обращение — тоже как заклинание. Как напоминание о гордости, которую не сломить, о чести, которую не отнять. О том, как опоясывали чресла рыцарским поясом, как возлагали на плечо меч... — Хорошо бы, — сипло откликается Гай. Он опирается на Робина — стоять трудно, идти получается чуть лучше. Его мутит, приходится часто сглатывать. Они выходят за порог. День пасмурный, но Гай все равно щурится от света — за два месяца его глаза больше привыкли к пламени светильников в полутемных покоях принца. Рыцарь... Рыцарь ли он теперь, если не смотреть на титул?.. До реки не так далеко, журчание слышно уже отсюда. Гай идет нетвердым шагом, держась за Робина и не решаясь смотреть ему в глаза. Дышать здесь легче. Где-то над головами негромко щебечут птицы, и Гай понимает, что этого звука тоже не слышал давно. Робин приводит Гая к Тренту, к заводи, где течение неспешное, и нерешительно замирает у кромки воды. Самому лезть в воду одетым не хочется. — Я разденусь? Ты подождешь? Ты... ты не против? — на миг накатывает страх: что, если Гаю даже его неприятно видеть обнаженным? Тот по-прежнему избегает встречаться с ним взглядом, прячет глаза за отросшими прядями. Робин старается, чтобы голос звучал беспечно: — И волосы тебе потом подрежу, а то скоро смотреть сквозь них не сможешь. Гай внутренне вздрагивает, надеясь, что со стороны это незаметно. Кажется... Проклятье, кажется, он сейчас и впрямь не может видеть ничье обнаженное тело! Он смотрит на Робина исподлобья, чувствуя ужасный стыд и неловкость. — А ты можешь тоже... в одежде? Прости!.. — Гай неразборчиво чертыхается, опять опускает голову. Пытается улыбнуться шутке Робина про волосы, но получается плохо. — Хорошо. Конечно, — Робин тоже отводит глаза, едва сдерживаясь, чтобы не окатить отсутствующего здесь принца Джона витиеватой бранью крестоносцев. Стаскивает куртку, ремень и сапоги, остается в штанах и рубахе. Внезапно опускается на колени и тянет руки к сапогам Гая. — Дай я тебя хоть разую. Гай смотрит на светлую макушку — он и забыл, что нужно еще разуться. Словно из плена вернулось лишь его тело, но не разум, не душа. Он кивает, позволяя Робину снять с себя сапоги. Сейчас даже такая мелочь ему не очень-то по силам. Он смотрит на воду, на спокойно текущую реку, по которой пробегают легкие волны. Сможет ли она очистить его, смыть все, что было, что ощущается в груди глубоко разодранной раной, ноющей и глухо, и пронзительно? Остается только надеяться. Робин стягивает с Гая сапоги и внезапно — в безумной надежде, что тот не отдернется — наклоняется и прижимается к его ступне губами, не обращая внимания на запах давно не мытого тела. Поднимает голову, ловит взгляд наполовину скрытых за волосами синих глаз. Гай потрясенно смотрит на Робина. Нет, его поступок не вызывает отторжения, наверное, в первые мгновения тело даже не воспринимает, что происходит — настолько это неожиданно, настолько легко и кратко. Но потом Гай понимает. На ступне как будто остается крохотное пятнышко тепла, которое почти сразу же улетучивается, но успевает пробудить частичку чего-то, что после возвращения от принца казалось ему умершим, заледеневшим, растоптанным... Маленький острый укол в сердце. Робин не брезгует им, даже таким. — Пойдем, мой рыцарь, — Робин легко поднимается на ноги, достает из куртки склянку с мыльным корнем, обнимает Гая за талию и ведет к воде. Гай не противится, растерянный, какой-то выпотрошенный. Босые ноги скользят по сырому, размытому берегу. Он чуть поворачивает голову, сквозь грязные волосы смотрит на Робина. Тому тоже тяжело, но он, как всегда, старается быть практичным и беспечным. За них двоих. Они заходят в реку по грудь — Робину вода доходит чуть выше, чем Гаю. Намокшая одежда облепляет тела. Робин кладет руку Гаю на плечо и едва ощутимо надавливает. — Давай помогу. Окуни голову, я намылю. Гай кивает, наклоняется. Его отражение рябит в реке, темное и размытое; волосы висят спутанной черной травой. Со дна поднялся песок, и ноги кажутся расплывчатыми и далекими. Гай окунает голову в воду, и его обволакивает тишина. Она шелестит и колеблется, прочие звуки — глухие, ускользающие. Гай чувствует себя так же: все доходит до него с трудом, звучит и видится со стороны. Стена, которую выстроила его душа, отгораживает от реальности. Он выныривает, вода с плеском стекает ему на плечи. Робин наливает в ладонь мыльного раствора, втирает ему в волосы. Пахнет травами. Робин осторожно массирует пальцами голову Гая и в поисках более удобной позы невольно прижимается грудью к его спине. Через несколько мгновений спохватывается — но Гай не отстранился, и он едва сдерживает вздох облегчения. Может... может, его рыцарю становится хоть немного лучше? Пальцы Робина скользят в волосах так бережно и успокаивающе, что Гая начинает клонить в сон. Странно засыпать посреди реки, но за последние недели у него практически не было нормального сна. Ночами его требовал принц, а когда отпускал, и удавалось забыться в отведенной ему клетушке, приходили кошмары. И здесь, в Шервуде, кошмары еще не ушли... Но до сих пор Гай не замечал, насколько нуждается в отдыхе. И когда Робин прижимается к его спине, он не отстраняется сразу — а к тому времени, как соображает, что происходит, тот уже и сам отодвинулся. Сознание будто раздваивается. Вспоминается принц Джон — на долю мгновения Гаю даже чудится его обжигающее дыхание и отголосок приторно-сладкого шепота в ухо. Но сейчас он впервые после возвращения ощущает именно Робина, именно его тело, к которому так любил прижиматься, ласкать, целовать, гладить гибкую спину... И Гай замирает, измученный собственной чувственной памятью, в которой, кажется, сохранилось и что-то хорошее. Робин сует склянку за пояс штанов, втирает мыльную смесь в волосы Гая. Потом пригоршнями плещет воду ему на голову. — Накормить бы тебя сейчас и уложить. Что скажешь, Гиз? — он усиленно сохраняет преувеличенно-бодрый тон — веселый Робин Гуд, беспечный атаман вольных стрелков. — Вот только одежду мокрую придется все-таки снять, — теперь голос звучит тихо и виновато. — Я помогу, если хочешь. Просто помогу — и все. И в шкуру закутаю. И побуду рядом, пока спишь. Гай хмурится, но на губах его наконец появляется призрак улыбки. — А я ведь и правда давно не ел... Хорошо. Д-да, хорошо... — Гай кивает, горло перехватывает, но нельзя же ходить в мокром, так и лихорадку недолго подхватить. Да и вообще, не ходить же в этом вечно! Они возвращаются на берег. Гай непослушными пальцами пытается стащить с себя рубаху, путается в мокрой тяжелой ткани. Его вновь охватывает стыд, ведь Робин увидит все следы... — Помоги, — обреченно просит он. — Да, сейчас, — Робин, радуясь, что Гай больше не боится раздеться, помогает ему содрать прилипшую к телу ткань и на миг до хруста стискивает зубы — на белой коже синяки и кровоподтеки не заметить невозможно, и оставлены они уж точно не в бою. Что делать — прикоснуться или нет? Все это время Гай шарахался от прикосновений, но не дотронуться сейчас — все равно что побрезговать. И Робин решается — кладет руку на покрытую позорными следами спину, ласково проводит ладонью вдоль позвоночника. Будто ничего и не было. Будто ничего не заметил. Гай со свистом втягивает воздух сквозь зубы, когда теплая шершавая ладонь касается спины. — Давай я тебе свою куртку пока дам — ну, до хижины дойти, — Робин гордится тем, что голос у него не дрогнул. Куртка на плечи Гая едва налезет, но порваться не должна. — Чтобы не холодно было. Штаны уже там снимешь. — Робин, не... — хочется сказать не «не трогай», а «не смотри». Но горло сдавливает спазмом, и он зажмуривается, рвано вдыхая сырой воздух и давясь им. Робин бодрится, но Гай отлично понимает, какое впечатление производят отметины. Ладно. В конце концов, это точно не позорней того, что такие следы оставляет. И Робину, видимо, не настолько противно его касаться. — Слушай, ты столько времени в этой вонючей одежде ходил, — продолжает Робин. — Давай ее выбросим? Робин старается выдать свои слова за шутку: он просто беспокоится, чтобы Гай не замерз, и вовсе не думает, что тому неприятно идти в таком виде. А одежда просто слишком давно не стиранная, ничего больше. Он смотрит на рубаху и не удерживается от своей обычной практичности: — Или нищим каким отдадим. Дырок-то нет, обрадуются. Гай кивает — все еще не открывая глаз — потом бросает взгляд через плечо, удивленный, что ему самому не пришло в голову уничтожить чертову одежду. — Нет, нищим не надо. Лучше сожги. И сапоги тоже, черт с ними, — сейчас Гаю кажется омерзительной и постыдной мысль, что кто-то наденет эти вещи. Словно они заразны, словно через них кто-то сумеет узнать о его позоре. Не поворачиваясь к Робину, он неловко натягивает куртку — мала, но сойдет, и почти запахивается. Все лучше, чем идти полуголым до хижины, хоть поблизости никого и нет. Но даже Робину ни к чему созерцать его таким. Длинные мокрые волосы падают на плечи, и воротник зеленой куртки уже изрядно пропитался водой. — Я и твою одежду испорчу, — с горечью усмехается Гай. — Сожжем, раз так хочешь, — легко соглашается Робин, мысленно покрыв себя отборной бранью — нашел время думать о нищих. — Да чем испортишь-то, тем, что промочишь? — он еще пытается шутить, но получается все хуже. — И ты же все-таки не Маленький Джон, чтобы она на тебе по швам треснула. Он запоздало спохватывается, не напомнит ли имя Маленького Джона его венценосного тезку. Гай не подает виду, но внезапно что-то ломается внутри самого Робина — как высохшее дерево. Слишком больно, невыносимо больно видеть Гая сгорающим от отвращения к самому себе. Гая — всегда такого гордого, надменного... Не помня себя, Робин падает на колени, обнимает его облепленные мокрыми штанами ноги и прижимается к ним щекой, не замечая, что из-под сомкнутых век текут слезы. — Гиз... — хрипло, мучительно стонет Робин, цепляясь за ноги Гая и боясь поднять взгляд. — Прекрати ты себя презирать, прекрати! Ты лучший, слышишь?! Самый лучший... и чистый... Всегда таким был — и таким же остался! Ну не липнет к тебе ничего, не может прилипнуть!.. Робин замирает, не в силах поднять голову. Как пробиться сквозь ледяной панцирь самоуничижения? Как объяснить, что ничего не изменилось, что для него Гай — все тот же гордый рыцарь, к которому опальный граф долго не знал, как подступиться? Гай потрясенно смотрит на Робина и чувствует, как того трясет. — Робин, ты чего? — спрашивает он растерянно. И оцепенение, в которое он погрузился еще в плену — иначе было не выдержать, иначе он попытался бы убить принца или наложить на себя руки — вдруг расползается сеткой трещин. Это больно, это пронзительно, это почти непереносимо. Гай дрожащими пальцами касается волос Робина. Горло все равно что перерубает канатом. Несколько мгновений он не может произнести ни звука, а потом тяжело падает на колени рядом с Робином. Как он мог так закрыться в своей беде, что не понимал, не видел: Робину больно не меньше, пусть и по-другому? А ведь Робин единственный, кто всегда принял бы его любым — вообще любым. Нет, он все понимал, все видел, но не было сил пробиться сквозь пережитое унижение, поднять глаза, чтобы увидеть любящий — и принимающий — взгляд. А может, невольно хотелось наказать?.. Но этого нет. Гай лучше других знает: Робин сделал бы все, чтобы этого не случилось, пошел бы на плаху... А на плаху он сам его не пустил бы. Гай обхватывает Робина за плечи. Плачет, хрипло и сначала почти без слез. — Прости меня. Прости. Прости, пожалуйста, — Гай повторяет и повторяет это слово, будто оно способно исцелить их обоих, если произнести его бессчетное количество раз. Робин сдавленно стонет — почти воет, как раненый зверь. Пытается соскользнуть ниже, на самую землю, к ногам Гая, мысленно клянет себя за невозможность собраться. Так нельзя, надо держаться, надо быть сильным, Гая некому подбодрить, кроме него. Но сил больше не осталось. И к тому же, неужели — неужели он слышит прежнего Гая, неужели тот сам прикоснулся к нему, впервые за все это время? Жмуря сухие, без единой слезинки, глаза, Робин вжимается лицом в плечо Гая, в мокрую куртку, вцепляется обеими руками, наконец-то не думая, что тому могут быть неприятны его касания. — Мне не за что... тебя... прощать... — с каким же трудом выталкиваются из горла слова! — Это ты... Договорить не получается. Слезы наконец-то текут из глаз, и Робин содрогается от рыданий, продолжая прятать лицо у Гая на плече, и чувствует, как тот судорожно гладит его по голове и спине. Гай крепко прижимает Робина к себе — а ведь совсем недавно и руки поднять не мог. Но сейчас, кажется, вся сила ушла в это объятие. Впервые после возвращения из Лондона он жаждет прикосновений, а не стремится избежать их. Гай гладит влажные светлые волосы, спину, плечи, а внутри что-то рвется, разлетается на куски — как если бы вскрыли гнойный нарыв. — Робин, нет. Нет. Не надо, — отрывисто бормочет Гай. Он начинает укачивать Робина, как ребенка, инстинктивно, отрешенно и бездумно. И вдруг произносит совсем тихо: — Я вернусь к тебе. Обещаю. — Возвращайся, — Робин тоже говорит почти беззвучно, но Гай слышит. — Без тебя пусто, мой рыцарь. Возвращайся скорее. Я буду ждать, сколько надо, сколько скажешь, ты только возвращайся. Гай осторожно подсовывает ладонь под подбородок Робина, приподнимает ему голову, смотрит в мутные от слез зеленые глаза. Он хочет коснуться щеки Робина, но рука замирает в дюйме от лица. — Обещаю, — одними губами повторяет Гай. Робин смаргивает слезы — и внезапно улыбается. Несмело, неуверенно, так непохоже на его обычную шальную улыбку. И сам прижимается щекой к ладони Гая. Тот сначала не двигается, а потом прислоняется лбом ко лбу Робина. Какое-то время они молча сидят на земле. Гай нарушает молчание первым. — Может, пойдем в хижину? — хрипловато предлагает он. — Пойдем, — Робин продолжает улыбаться сквозь непросохшие слезы. — Только волосы ровнять уже завтра будем. Я тебя еще накормить грозился и сон твой покараулить. Если сам рядом не свалюсь. Ты же не будешь против, если я с тобой лягу?.. — он с надеждой смотрит на Гая. — Лежанка-то у нас одна. И если тебе кошмар приснится, я хоть рядом буду. — Не против, — медленно качает головой Гай, тоже силясь улыбнуться. — Только... Нет, не против, — неловко заканчивает он. Робин и сам все поймет. Гай поднимается, помогает Робину встать. — Нам обоим нужен отдых. — Да. Поедим и ляжем, — Робин идет рядом, не выпуская его руки. Он и сам измотан до предела: со дня возвращения Гая забывал поесть, спал урывками, терзаясь тревогой и чувством вины. — Я тебя не трону. Просто ляжем и будем спать. Робин смотрит себе под ноги так, словно плохо видит, куда ступает. — Спасибо, — говорит Гай, и это слово отзывается болью в них обоих. Ему мучительно стыдно — за то, что он сейчас не может быть с Робином иначе, кроме как просто рядом. Проклятый Джон! Они идут к хижине, измотанные и почти такие же грязные, как до мытья — но что-то река все же забрала. Робин был прав. И пусть пройдет еще время, но теперь, по крайней мере, можно дышать, не боясь, что горло сдавит так, что задохнешься. И старая одежда скоро полетит в костер. В хижине Робин достает сухие полотняные штаны для них обоих. Раскладывает вяленое мясо, сыр и хлеб, наливает эль в деревянные кружки. — Давай поедим, что ли, и спать. — Давай, — соглашается Гай, пробуя хоть немного улыбнуться. Он быстро переодевается в сухое, отвернувшись от Робина. Прежняя одежда остается лежать на полу грязной кучей. А так и правда лучше. Гай небрежно откидывает со лба прилипшие мокрые пряди и садится за шаткий стол. Робин тоже переодевается — старается поскорее, хоть в глубине души и больно от того, что Гаю неприятно видеть его обнаженным. Садится к столу, берет свою кружку. — Гиз... — в который раз повторяет он детское прозвище. Гаю должно быть приятно его слышать, ведь так? — Давай выпьем за новую жизнь. Чтоб все плохое — в прошлом. Гай кивает. Ему нравится, что Робин зовет его Гизом, это возвращает в то время, когда все у них было еще впереди — и хорошее, и плохое. — Знаешь, а это хороший тост. Пусть так и будет. «И побыстрей», — добавляет Гай мысленно. Робин одним глотком выпивает четверть кружки и принимается за еду. — Ешь. Тебе поесть хорошо надо. Гай осторожно отправляет в рот небольшой кусок вяленого мяса, так же осторожно жует, точно там может быть отрава. На самом деле, он отвык от простой еды. Конечно, у принца Джона его не морили голодом, но вся эта приторная изысканность и манерность, которая проявлялась даже в пище, вызывала у Гая отвращение. Не говоря уж про случай, когда принц хотел, чтобы он ел с его рук... Гай сглатывает. Нет, уж лучше обычное мясо и хлеб, привычный обед воина. И Робин рядом. На щеке у него темное пятнышко, от влажной земли, наверное. — У тебя тут... — Гай показывает на свою щеку. Раньше сам бы стер, не раздумывая, а теперь вот боится прикоснуться. Проклятье, почему все должно напоминать об этом? Гай отводит глаза, смотрит в простенькую плошку. — Тут? — Робин поднимает руку, пытается вытереть щеку. Он сидит у стола в одних штанах, все равно спать ложиться. Не должно же Гаю быть неприятно, если он ляжет с ним без рубахи? Хочется протянуть руку, пропустить сквозь пальцы черные волосы, приласкать затылок, но Робин не решается. — Ага, — Гай виновато смотрит на Робина и возвращается к еде. Вскоре с обедом — или ужином? — покончено, и повисает неловкое молчание. — Пойдем? — непривычно робко спрашивает Гай. Спокойного сна у него тоже давно не было. Хоть бы без кошмаров. И в безопасности, рядом с Робином, а не с этим... Робин не тронет его, если он не захочет. — Да, пойдем, — Робин идет к лежанке и укладывается так, чтобы осталось как можно больше места. — Я постараюсь с краю... — он ловит взгляд Гая и добавляет: — Или наоборот, обниму покрепче, чтобы ничего не снилось. Чтобы все ушло. Гай со вздохом кивает. Больно видеть, как Робин делает все, только чтобы не ранить его. А ведь раньше он с наслаждением вытягивался на ложе, Гай опускался на него сверху, и они занимались любовью, жарко, грубовато, сладостно... Он устраивается у стены, накрывается одеялом по пояс. Смотрит на Робина. И — не придвигается, но склоняет голову, утыкается ему в грудь. Робин как-то беспомощно выдыхает — и обхватывает Гая обеими руками, привлекает ближе. — Мой рыцарь, — Робин шепчет одними губами, но так, что Гай слышит. — Мой гордый рыцарь. Он начинает гладить Гая по голове. Тот тихо всхлипывает без слез. В глазах горячо и сухо, а в груди пронзительно тянет. Он слышит, как бьется сердце Робина. Сколько раз Гай засыпал под этот мерный, убаюкивающий стук... Теперь оно бьется тревожно. Из-за него. Гай неловко обнимает Робина одной рукой, не решаясь придвинуться всем телом. — Ложись ближе. Ничего не бойся, я же сказал, что буду охранять тебя от кошмаров. Робин касается губами спутавшихся волос Гая. Гребень, что ли, взять да расчесать? Но нет, лучше потом, когда они оба поспят. Гай все-таки ложится ближе, так, что тепло тела Робина сливается с его собственным. С шумным выдохом утыкается ему в грудь. С Робином спокойно и безопасно. Надо заново привыкнуть. Сейчас здесь все родное — человек, его запах, прикосновения, эта лежанка. Просто позволить телу изучить все с чистого листа, перекрыть новой памятью то, что лучше не вспоминать. Гай легонько проводит рукой по спине Робина, чувствуя знакомую гладкую и теплую кожу, и понемногу расслабляется. — Спи, — у Робина уже слипаются глаза. Кажется, им обоим наконец удастся нормально уснуть. Потому что рядом. Раньше они всегда обнимали друг друга во сне, это помогало отогнать кошмары: про Акру, допросы в подземельях Ноттингемского замка. И сейчас в объятиях друг друга тоже будет легче. Несмотря ни на что. Несмотря на то, как изломало Гая пребывание у принца Джона. Несмотря на то, как Робин истерзался тревогой и чувством вины. Гай зевает, усталость берет свое, и он надеется, что снов не будет. А если и будут — Робин рядом, не придется забываться тяжелой дремой под утро, вздрагивая от малейшего шороха с мыслью, что принцу Джону опять приспичило. Гай чуть трется о щекой о теплую кожу, устраиваясь поудобнее — знакомый запах успокаивает. И сам не замечает, как проваливается в сон. Робин перебирает еще чуть влажные черные пряди. С утра надо будет обязательно их расчесать и подстричь, благо, Гай перестал шарахаться от каждого прикосновения. — Я буду рядом. Я всегда буду рядом, — шепчет он беззвучно. Где-то на грани сознания бегут по Шервудскому лесу двое мальчишек, и младший из них громко похваляется, что вот прямо отсюда, почти не целясь, попадет во-о-он в то засохшее дерево...

***

Поздним вечером следующего дня они сидят у костра. Гай переоделся в новую рубаху, тоже из черного льна, и перестал безвылазно торчать в хижине. Он по-прежнему избегает общения с остальными разбойниками, — те стараются держаться с ним, как ни в чем не бывало, — но уже и не так от всех шарахается. Он долго смотрит на огонь, а потом вдруг поворачивается к Робину и прижимается лбом к его плечу. — Знаешь... Это было еще гаже, чем тогда. — Когда? — Робин поднимает руку, опускает ее на черноволосую макушку и начинает гладить Гая по волосам. Это уже превращается в ритуал, он точно приручает дикого зверя — заново. Гай издает гортанный звук, который можно принять за ломаный смешок или скорее за надрывный кашель. — Тогда. Давно. Думаешь, как я получил первую возможность занять хоть какое-то место в жизни? — он поднимает голову, смотрит на Робина. Во взгляде — слепая чернота. — У меня же не было ничего, кроме самого себя. Не думал, что еще когда-нибудь придется стать чьей-то подстилкой. Робин привлекает Гая к себе, и тот снова склоняет голову ему на плечо. Это просто надо пережить, думает он. Как и в тот раз. Просто нужно время. Время. Тогда это окончательно перестанет сниться, и воспоминания о чужих липких прикосновениях, унижении, приторно-сладком шепоте в самое ухо если не сотрутся, то хоть потускнеют. Только время. Пока что сложно воспринимать даже привычные вещи — тепло рук Робина, его объятия, всегда такие жаркие, уверенные, а сейчас сдержанные, точно Робин до сих пор боится, что Гай оттолкнет его. Запах его волос, травы, леса, пота, клевера и яблок, которыми Робин пахнет всегда. — Гиз, — Робин держит его в объятиях бережно, как нечто очень хрупкое. — Есть только ты и я, больше никого. И я буду рядом. Всегда. Гай молча кивает, вжимается пылающим лицом в зеленую куртку. То, что с ним делал принц Джон, и то, что было давным-давно, сплетается в единую унизительную режущую боль, в единое отвращение. Гай словно бы заново переживает тот миг, когда вернулся к себе совершенно разбитый после нескольких дней с тем господином. Даже полученная должность не радовала. Не воспринималось ничего, кроме унижения, бесстыдных прикосновений, вынужденных поцелуев, мерзко-удовлетворенных стонов. Гай вцепляется в куртку Робина обеими руками, сжимает так сильно, что немеют пальцы. — Я от тебя не откажусь, слышишь? — шепчет Робин ему на ухо. — Никогда. Что бы ты ни сделал. На тебе нет грязи, мой рыцарь. И никогда не будет, — он отцепляет одну руку Гая от своей одежды, подносит к лицу и целует сведенные судорогой пальцы. — Вспомни лучше, как по своей воле спутался с изгнанником. Висельником. Было дело, даже в еретики записывали, хоть и рыцарь короля. Робин пытается шутить, отвлечь, перевести разговор на себя. Удивительно, но это помогает. Тихие, как отдаленный шум дождя, слова Робина проникают сквозь старую и недавнюю боль, и Гай очень медленно поднимает голову. Сперва кажется, что перед ним сплошная темнота, а затем Робин берет его за руку — осторожно, но уверенно. Теплое дыхание на коже, легкое прикосновение губ. Как невесомое крыло бабочки, которую он поймал когда-то в детстве и держал в сомкнутых ковшиком ладонях. Пальцам было щекотно, как и сейчас. Улыбка Робина не затрагивает его глаз, в них плещется боль — но Гаю удается смотреть на него, не опуская взгляд. Не сразу, но все же удается. — Висельник, говоришь? — голос звучит хрипло. — Да такой, как ты, стоит целого Христова воинства. Правда, не презираешь? — спрашивает Гай Робина, тоже на ухо. Он знает ответ, но сейчас слова нужны, чтобы не презирать самого себя. Робин целует жесткую, огрубевшую от меча ладонь, перечеркнутую старым шрамом. Трется о щеку Гая своей, покрытой, как всегда, колючей многодневной щетиной. — Гиз... Я не стал бы тебя презирать, даже если бы... — «Даже если бы ты целому отряду наемников отдался», — заканчивает Робин про себя, но не говорит этого вслух. — Ты думаешь, мало меня в Святой земле по палаткам валяли? Я у большинства ни имен, ни лиц не запоминал. Да, это совсем не то, он спал с боевыми товарищами по доброй воле — и сам валял не меньше, чем валяли его. Ему не приходилось идти на то, на что пришлось пойти Гаю... Робин опять выглядит рядом с ним баловнем Судьбы, и горло сдавливает еще сильнее. — Я бы... Если бы мог... Всю твою скверну себе бы забрал, — Робин замолкает, не в силах сказать большего, и крепче обнимает Гая свободной рукой. — Спасибо, — хрипловато говорит Гай. Он все понимает: что в Святой земле было иначе, и что сейчас Робин чувствует вину. Но он не виноват, ни в чем. И Гай качает головой: — Но не надо тебе этой скверны, поверь. — Мой рыцарь. Моя любовь... — Робин выпускает ладонь Гая, смыкает руки на широкой спине — размять бы мышцы, зацеловать. Прежде Гай не был чужд некоторого эпикурейства и никогда не упускал возможности добавить в ванну благовонного масла. Но сейчас от него пахнет только им самим, хотя благовония в хижине есть и стоят на самом виду. Может, Гай разлюбил их после... событий, связанных с принцем Джоном? Надо будет спросить, что с ними делать. Потом. Робин зарывается носом в черную шевелюру — а и к дьяволу благовония, не нужен ему иной запах, кроме запаха самого Гая. Дыхание Робина дрожит в волосах теплым облаком. Гай невольно улыбается и думает, как скоро будет способен на настоящую близость. — Хочешь, разомну спину? — Робин водит ладонями по напряженным мышцам под черной рубахой. — Просто. Как раньше, чтоб легче было... Раньше массаж спины всегда заканчивался плотскими утехами, но сейчас Робин не смеет этого предлагать. Хочет — но не смеет. Пока что. — Да. Да, можно, — соглашается Гай и стаскивает рубаху. По крайней мере, раздевается он уже спокойно. У Робина всегда отлично получался массаж; руки у него сильные, уверенные, и в то же время нежные, а уж как чувствуют каждую мышцу... От них всегда по телу распространялось тепло, а затем и желание. Только вот на второе Гай еще не способен. Робин садится у Гая за спиной, кладет руки ему на плечи и начинает массировать. Тот старается расслабиться — расслабиться и ни о чем не думать. Перед ним качаются ветви деревьев, трава сонно колеблется от слабого ветра. Ночь темная, луна — всего лишь тонкий серп, затерянный среди узора листвы. Отчего-то вспоминается, как Изабелла, когда была совсем крохой, верила, что если к этому серпику привязать дощечки, получатся качели. И на них можно качаться все ночь. В то время она еще с удовольствием забиралась на колени старшего брата и слушала истории, которые он придумывал для нее. Не сыпала проклятиями и не пыталась убить. Гай с горечью усмехается. Что же стало со всем их семейством? Вернее, с теми, кто от него остался. Руки Робина теплые и осторожные, и Гай со вздохом прикрывает глаза. — Спасибо тебе. — Не за что, мой рыцарь, — Робин разминает плечи Гая все увереннее, легко касается губами его шеи и тут же отстраняется. — Я с тобой. Навсегда. Я всегда буду с тобой. Гай запрокидывает голову, смотрит в ночное небо сквозь переплетение веток в вышине и волосы Робина, освещенные светом костра. Зеленые глаза над ним кажутся совсем темными, но это просто ночь, Гай знает, что они — как листва, которая сейчас тоже кажется бурой и черной. — Всегда? — эхом отзывается он. — Да, — Робин смотрит в непривычно-беззащитное лицо Гая. — Поласкать тебя еще? Я просто... Я ничего. Просто чтобы расслабить... Гай кивает. Глаза начинает щипать, и он переводит взгляд на костер. Искры от порывов ветра разлетаются крохотными светлячками. Когда-то они вот так же сидели осенними вечерами, сжигая листву, на земле Хантингтонов или Гисборнов, только груза на сердце обоих было гораздо меньше. Робин еще раз касается губами волос Гая — они слегка пахнут полынью, совсем как в детстве. Медленно гладит плечи, спускается ладонями на спину. Осторожно очерчивает пальцами позвонки, наклоняется и невесомо целует между лопаток. Гай тянется через плечо, чтобы поймать его руку. Робин сжимает его ладонь. — У тебя получается, правда, — тихо говорит Гай. Стискивает руку Робина и мягко целует переплетенные со своими пальцы. Робин прерывисто выдыхает, в груди становится больно и горячо. Он замирает, уткнувшись лбом в спину Гая. Тот вновь с горькой нежностью касается губами дрожащих пальцев в своей ладони. Костяшки в царапинах и мелких ссадинах. Робин с кем-то дрался. Он прижимается щекой к этой руке, что принадлежит человеку, ставшему самым важным в его жизни. Гай обязан к нему вернуться. Вернуться полностью. Гай оборачивается, поднимает на Робина глаза, сейчас кажущиеся совсем темными — только сполохи костра отражаются в скрытой синеве. — Я люблю тебя, — серьезно говорит он. Притягивает Робина к себе свободной рукой, кладет голову ему на плечо. — А я — тебя, — тихо отзывается Робин. — Всегда любил, с самого детства. Только не понимал тогда, что это за чувство. Я бы никогда тебя не оставил. Что бы ни случилось. Слишком долго ждал. И буду ждать еще. Сколько потребуется. Над ними ухает сова. Гай сползает ниже, прислоняется затылком к груди Робина. Робин теплый, теплый и родной. Как же он любил в него зарываться, когда притягивал к себе, когда засыпал, слушая биение его сердца. Это тепло должно исцелить, растворить всю грязь, которой его замарали. Пытались замарать. Робин сказал, что для него Гай все равно чистый, всегда будет таким. И он чувствует, что его душа все-таки сможет расправить крылья. Робин наклоняется, обхватывает ладонями лицо Гая и целует его, нежно, как не целовал почти никогда — страсти между ними было всегда больше, чем нежности. — Мы пройдем через это вместе, — тихо и твердо говорит он. — Обязательно. Обещаю. Гай опускает веки и приоткрывает губы. Робин едва касается языком его языка, и поцелуй не затягивается надолго, но это уже что-то. — Спасибо, что не бросаешь, — бормочет Гай, когда Робин отстраняется. Глаза щиплет, и он смаргивает непрошеную влагу. — Как бы я мог тебя бросить, Гиз? — голос Робина дрожит. — Я же в тебя сердцем врос, счастье мое, боль моя... — Ты лучшее, что было и есть в моей жизни, — хрипло шепчет Гай. — Я всегда, всегда буду только твоим. По-настоящему только твоим, Робин. — И я, — тихо отвечает Робин. — Только твоим. Всегда. — Всегда, — повторяет Гай. — Поздно уже. И холодно, хоть и костер. Пойдем в хижину? — он шарит по земле и подбирает свою рубаху. — Пойдем. Робин первым поднимается на ноги. Они пройдут через это вместе. Только вместе. Вместе они смогут все.