Чувства

Я как-то слышал, что если идешь мимо жизни, то чувства затупляются. А если идешь с человеком, которого ты любишь, то все вокруг… Обостряется? Да, можно и так сказать. Если вы идете вместе, время останавливается, ты замечаешь каждый ее момент, наслаждаешься ей.

Эдуард Пэтро.

Ночь только собиралась вступить в свои права. Темная, словно густая черная краска, она несла за собой то очарование заканчивающегося рабочего дня. Небо все еще было окрашено в голубые, редко синие и фиолетовые, а также розовые и золотые тона. Словно большая палитра художника, оно завораживало, мерцая сверху маленькими точками звезд, словно наклеенными наспех блестками. Никуда не хотелось торопиться. Пронизывающий до костей холод наступившей осени кусал, забирался под одежду и заставлял нетерпеливо перебирать ногами на одном месте, чтобы не примерзнуть к асфальту подошвой осенних ботинок. Которые, черт возьми, совершенно не спасали от холода. «А ведь они послужат вам не только на осень, но и на зиму!» — да вранье все это. Хотя, если подумать, подразумевались осень и зима, привычные для теплой Японии. А не морозы с почти нулевой температурой и лежащий белый, очень тонкий слой изморози на еще не пожелтевшей траве. И можно было бы искать сплошные минусы, да только если бы сейчас волновала погода. На фоне такого богато раскрашенного неба, что постепенно темнело, заполняясь черным и темным, глубоким фиолетовым, яркими огнями сияли неоновые вывески, покрытые все тем же слоем снежка, теперь блестящего настолько сильно, что приходилось прищуриваться. Свет, лившийся со всех сторон, окрашивал стоящие в разных местах компании людей, будь то взрослые, а то и подростки, восторженно топчущие девственно белый слой над землей. Они шумно переговаривались, веселясь в столь поздний час. Что-то обсуждали, некоторые куда-то торопились, стараясь быстрее согреться. Но находились и одинокие люди, словно черные тени, что куда-то неспеша двигались, думая о чем-то своем. Можно выбирать тысячи таких теней, но хотелось бы обратить взгляд всего на одну. Маленькая фигура прямо сейчас пересекала двор каких-то стоящих на пути домов, словно специально ломая хрупкий лед на маленьких, встречающихся лужицах, выдыхая в морозный воздух серый дым от сигареты, прямо сейчас зажатой меж тонких пальцев, облаченных в перчатки. Из-под шарфа, сейчас приспущенного до подбородка, чтобы было удобно курить, видны яркие, слишком выделяющиеся в темной одежде рыжие волосы, что маленькими витками торчали во все стороны. Обычно находящаяся на голове шляпа сейчас мирно покоилась дома, пока ее заменила черная с маленьким помпоном шапка, приятно согревающая и так красные уши. Хотя черное утепленное пальто прямо сейчас было расстегнуто, никакого желания его застигнуть не было. Холод не проступал сквозь черный вязанный свитер, гуляя где-то за пределами чужой одежды. Подводили только гребаные ботинки, в которых не спасали даже двое надетых носок. Так что кончик носа все-таки усиленно краснел, придавая обладателю какой-то более милый, чем смехотворный вид. Сидящая во дворе группа людей, что пьяно переговаривались, а точнее пытались перекричать друг друга, совершенно не мешала по дороге, даже не получая внимания уставшего человека. Зато внимание того самого человека получает замаячившая уже вне двора высокая фигура человека, идущая чуть ли не под руку с двумя другими. И мужчина, немного резко выбрасывающий сигарету, даже не затоптав ее подошвой, натягивает шарф до самых голубых глаз, стараясь пересечь компанию как можно быстрее. Стучащий в ушах пульс не дает расслышать, о чем говорят идущие навстречу мужчины. Но чутье говорит бежать, когда одна из фигур останавливается. Так что Чуя, так звали того одинокого путника, бросает всего один взгляд на замеревших людей, а после срывается на бег совершенно в другую сторону от своего дома. Главное — бежать. И не оглядываться. Усталость берет свое еще до подхода к дому. В одежде теперь чертовски жарко, ноги болят, после нескольких дней сидения на одном месте, а потом такой пробежки в пару километров. И Накахара еле подходит к дому, надеясь, что последними делами на этот день останутся теплый душ и спокойный ужин. А потом можно расслабленно лечь в теплую кровать и провалиться в такой желаемый сон. Глаза уже почти слипаются, потому что настолько заебаться за сегодня можно только один раз, но не тут то было. Все такой же чуть покрасневший нос встречается с холодной пуговицей на чьем-то пальто и голубые глаза распахиваются, удивленно смотря на возникшую преграду. Он же стоял почти у входной двери, откуда тут пальто? Потом мозг медленно соображает, что пальто висит не просто так, а все-таки стоит. И причем стоит не только оно, а также человек, который и стоит в этом самом ебанном пальто. И сердце падает куда-то в пятки, когда откуда-то сверху слышится смешок. Он пробегал все эти километры зря и его все равно застали. Горяченьким, прямо перед порогом. И силы остаются лишь вымученно посмотреть вверх, чуть прищуриваясь от света яркой лампочки, освещающей небольшой подиум подъезда, впиваясь синими льдинками взгляда в такой теплый, слишком довольный взгляд карих глаз, так же прищурившихся, но совершенно не от мешающейся лампы. Вот урод. — Ну привет. Не думал, что ты будешь так долго бегать, я уже замерз! — Дазай. Блять, просто. Съебись. Я устал. Накахара лишь тяжело вздыхает, понимая, что сейчас его слова — пустая трата времени и сотрясение воздуха. Но шатен, названный Дазаем, все-таки двигается в сторону, аккуратно укладывая свою ладонь на чужое плечо, чтобы случайно не сшибить на скользком полу. И Чуя смотрит на чужую красную руку, понимая, что этот дебил перебинтованный и правда стоял около дома и не входил, хотя попасть не то, что в подъезд, в квартиру — не составляло труда. И лишь тихий вздох в последний раз озаряет улицу и слышится тихий писк открытой входной двери. И до последнего мужчина надеется, что за ним не пойдут, но слышатся негромкие, аккуратные шаги и надежда уединиться трескается и медленно разваливается, как тот самый лед на тех уебских лужах. И в лифте, пока он медленно, словно специально растягивая время, поднимается наверх, Осаму рассматривает напарника, не важно, что бывшего, словно видит того впервые в жизни. Хотя таким уставшим он видел его не раз, что-то в рыжем определенно было не то. Те же рыжие, чуть спутанные и кудрявые волосы, те же голубые, чертовски живые глаза, то же лицо, чуть измотанное, бледное, с еле заметными царапинами на скуле от самого первого бритья. Суицидник даже помнит тот день, когда смотрел на удивительно спокойного парня, продолжающего сбривать рыжую щетину с другой стороны, пока со второй текла кровь, заливая светлую футболку парой капель и пачкая белую раковину. Воспоминание заставляет усмехнуться, взгляд вновь поднимается и упирается в другой, направленный ровно в лицо. Голубые глаза какие-то подавленные, но такие же яркие, светлые и открытые миру. Или только самому Осаму, остается не слишком понятно. Но это не слишком важно. А Чуя понимает, что его рассматривают. Так прямо и нагло, что шатен тушуется, отводя карий взор в сторону меняющихся этажей под взглядом других, направленных на него глаз. И чертовски хочется, чтобы эта надоедливая заноза так и осталась в лифте, когда они выходят на лестничную площадку, коридор от которой ведет к пяти жилым квартирам, одна из которых сейчас единственная пустующая без своего хозяина. Ключи скромно звенят в руке, когда их достают из кармана и вставляют в замочную скважину, открывая нижний и верхний замки. С небольшим скрипом дверь перестает быть преградой и двое входят в темную без света комнату. Накахара привык раздеваться в полной темноте, так что прекрасно ориентируется, куда положить шапку, перчатки и ключи, куда повесить пальто, а куда убрать обувь. И когда хозяин квартиры наклоняется, чтобы достать тапочки себе и своему «ожидаемому и любимому» гостю, то чуть не летит вниз головой, когда в него неожиданно врезаются. Только руки, обхватывающие за талию, спасают от прекрасной встречи с полом. Рыжий жмурится, ожидая боль, но лишь касается перебинтованных, чертовски ледяных рук своими, оглаживая, проверяя, не чудится ли ему, потом чуть было не дергается, понимая, что к нему прижались, причем, не давая разогнуться. И возмущенно шипит проклятия, когда одним движением таза отталкивает детектива от себя. А тот, не удержавшись, прилетает в стену, включая свет, прилетев задницей ровно в выключатель. Радостное «О, нашел!» вырывает из прищурившегося мужчины еще большие проклятья, только сказанные более громко, чем хотелось бы. И еле добираясь до ванной комнаты, Чуя выталкивает уже собирающегося протиснуться шатена, захлопывая дверь. — Иди приготовь что-нибудь перекусить уебок, иначе я перекушу тебе шею и зажарю тебя в духовке. — А может быть лучше отжаришь? Тишина, кажется, длится вечно. Дверь в ванную медленно открывается и показывается нечто. Ибо Чуей это назвать трудно. Торчащие еще больше волосы, метающие такую ярость глаза и красное свечение вокруг, что каждая вещь начинает медленно трястись. И словно сам воздух тяжелеет. Но Осаму продолжает тянуть улыбку, хлопая по макушке разозленного мафиози и скрываясь на чужой кухне. «Я сверну тебе шею, сука» звучит в никуда, брошенное словно ради выброса энергии. Шуршание воды подсказывает Осаму, что в ближайшее время ему никто не хочет сворачивать шею, так что у него есть время либо сделать что-то полезное, либо сделать какое-нибудь бесполезное дело. Возможно дело, которое навредит не только мебели, вещам и квартире, но и психике Накахары. Так что когда перебинтованная рука тянется к стоящей в полке бутылки вина, перед глазами неожиданно появляется тот самый образ уставшего Чуи из лифта. И где-то внутри что-то екает, что бутылка чуть не выпадает из рук, стремясь быстрее встретиться с полом. И карие глаза выжидающе смотрят на этикетку, прожигая ее, а после сам шатен еле слышно вздыхает, поставив бутылку на стол. Хотя бы раз в году он может побывать более менее человечным рядом с Чуей? Они же все-таки напарники. Ну, были ими когда-то. От новых воспоминаний Осаму втягивает воздух носом и чуть не отрывает ручку холодильника, чтобы проверить, что продукты там есть, но ничего готового там нет. И чем только питается этот карлик? Ничего не ест, поэтому никак и не вырастет. Так что руки быстро орудуют, чтобы сообразить какой-то не сильно замысловатый ужин, потому что отогреваясь, чертовски хотелось есть. Рыжий только и успевает вымыться, стирая с себя накопившийся за два дня противный пот, грязь и неприятную нагрузку, напрочь забывая о существовании кого-то в квартире, что одеваясь, удивленно смотрит на сидящего за столом «желанного» гостя, на приготовленную еду и накрытый стол. И подозрительно садится на стул, откидываясь назад, полотенцем продолжая просушивать влажные, чуть мокрые волосы. — Отравлено? — Если бы я хотел умереть, я бы приготовил ужин с прекрасной дамой. Но, к сожалению, ты не только не дама, но и не прекрасный, так что хватит пилить меня взглядом и ешь, пока не остыло. Хотя твой выбор, мне больше достанется. — Клешни свои убрал, блять. Чуя бьет рукой по чужой, что потянулась к тарелке, чуть хмуря брови. Но расслабляется и молча ест, смотря куда-то в уголок стола, иногда делая глотки вина, даже не возникая по поводу того, что его открыли. Главное не испортили и не выпили, а там и дело с концом. И ведет напряженными плечами, опуская взгляд в почти пустую тарелку, протыкая помидор палочкой. Заебало все, честно говоря. И все тело покрывается мурашками и вздрагивает, когда чужие сильные руки касаются напряженных плеч. Хочется возмутиться, но рыжий осознает, что ему делают лишь легкий массаж, так что лишь расслабленно выпрямляется, прикрывая глаза, чуть поведя правым плечом, когда стало неприятно больно. Иногда томно выдыхает, когда неприятно ноющая мышца расслабляется, переставая приносить дискомфорт, и честно, даже не сразу понимает, что шею начали покрывать теплые сухие губы, оставляя нежные, но чуть царапающие поцелуи. А когда осознает, что приятная тяжесть на самом деле не от усталых мышц, а от севшего на колени наглым образом Осаму, то открывает глаза, встречаясь взглядом с карими, чуть поддернутыми пеленой тихой, но грубой страсти. Чувствует, как чужой стояк чуть упирается в живот, недовольно мычит от ленивых поцелуев в шею. Но не имеет ничего против, когда чужие бедра оглаживают стояк самого мафиози, заставляя комок нервов и ощущений сжаться где-то внизу живота, вызывая новый приступ дрожи. Вот же шлюха. И Накахара чуть слышно рычит, подхватывая суицидника под бедрами, грубо сжимая. Хотел, чтобы тебя выебали? Да пожалуйста, нам не жалко. Мужчина немного грубо бросает Осаму на кровать, не церемонясь. Доигрался. И впивается в чужие губы быстрее, чем они хотят что-то сказать. Страсть бурлит в крови обоих, передаваясь через касания, поглаживания и немного грубые укусы. Пока они целуются, совершенно не стесняясь кусать друг друга, руки без перчаток почти срывают чужую жилетку и рубашку, бросая в сторону. Тихо цокают пуговицы, когда рубашка падает на пол, сползая, а на нее, следом, летят белые куски бинтов, сорванные с тяжело вздымающейся груди, шеи и рук. Рук, что так и зарывались в до сих пор влажные волосы, сжимая и наигранно ласково оглаживая, чтобы сжать волнистые волосы вновь, вырывая из исполнителя недовольный и слишком пошлый стон. Боль лишь разливается возбуждением в каждой частице тела, окутывая сильнее. Поцелуй разрывается, потому что дышать становится нечем, слишком тяжело становится думать. И губы, все такие же мягкие, но искусанные, опускаются на шею, оставляя там кровавые подтеки-укусы. В качестве некой мести подходит. Хотя Чуя знает, что боль этого долбоеба заводит больше, чем чужие стоны. И приятно ласкают слух низкие хрипы, вырываемые каждым укусом, поцелуем и засосом. Оставить больше пометок, чтобы их было даже больно касаться — мысль, которая крутится перед глазами даже в таком состоянии, словно это цель всей текущей жизни, а не определенного момента. Руки, уже без бинтов, блуждают по чужой спине, оголяемой от футболки все больше и больше, пока ненужная ткань вовсе не улетает куда-то за пределы кровати, а короткие ноготки вцепляются в бледную кожу, изредка покрытую белыми шрамами и родинками, засыпанную веснушками на плечах. Боль сильно обжигает шею, от которой только что оторвались, чтобы спуститься ниже, помечая теперь плечи. И Дазай стонет, открыто, не прикрываясь, сжимаясь всем телом и оставляя кровавые царапины. Они еще не разделись до конца, а он уже кончил. Но Накахара, кажется, это не сильно волнует. Кажется именно этот стон снес последнюю преграду между контролем ситуации и похотью, бурлящий в крови, словно спрятанные в сердце огромные силы Арахабаки. Чужие брюки летят на пол, вместе с домашними шортами и трусами, а шатену не дают и вставить слово, вырывая лишь немного недовольные, но такие соблазняющие стоны наслаждения и боли, что тело чуть ли не сводит судорогой. Слишком охуенные ощущения. Но все это головокружение прерывает неожиданная боль, когда плохо смазанный палец проникает внутрь сквозь сжатые мышцы. И вскрик вырывается сам, когда получается продвинуть только одну фалангу. Суицидник закидывает голову назад, жмурясь и сжимая чужие плечи, когда пытается расслабиться и чужой палец чуть продвигается еще. Чувствует, как Чуя добавляет слюны, как сам нетерпеливо дышит, но пытается аккуратно растянуть Осаму, что сейчас лежит на кровати и чуть не бьется в истерике от переполняющих ощущений. Боль, удовольствие, все смешалось в одну кучу эмоций, что вырываются наружу брызнувшими слезами, скатывающимися по красным, словно спелые помидоры, щекам. Один палец проходит, с трудом, но все-таки. И пара секунд приходит на привыкание, прежде чем начинаются мелкие движения. Недовольные и громкие мычания медленно, но сходят на стоны, чуть хриплые и высокие из-за всхлипов и тяжелого дыхания. И второй палец входит немного плавнее, заставляя выгнуться и перейти на высокий крик удовольствия. Легкие движения пальцев под вскидывания бедер выглядят чертовски пошло и возбуждающе, что к концу мужчину уже не заботит, нормально ли он растянул стремящееся сжаться кольцо мышц. От того, что пальцы вытащили, внутри появляется какое-то неприятное чувство неудовлетворенности и пустоты, но об этом тут же забывается, когда внутрь Осаму теперь входит чужой член, приносящий боли и удовольствия немного больше, чем пальцы. Хотя кому он врет, совершенно не немного. Не до конца растянутые мышцы неприятно обволакивают, выбивая из Дазая писк и громкий, низкий стон, пока он сам откидывается назад, выгибая спину и закатывая глаза в удовольствие, дергаясь мелкой дрожью. И когда Накахара входит на полную, нависая сверху, он смотрит в карие глаза, заволоченные слезами и пеленой похоти, наклоняясь и оставляя влажную дорожку поцелуев от уголка глаз до подбородка, проходя по виску. И сам еле слышно стонет в чужую шею, начиная медленно, словно на пробу, двигаться в чужом узком теле, шипя от прожигающих болью царапин, что заливает стекающим потом. И одной рукой детектив зарывается в рыжие волосы, мыча, не в силах открыть глаз от безостановочных слез, другой обнимая за шею, прижимая ближе к себе. Но постепенно, маленькими толчками, рыжий начинает двигаться немного активнее, толкаясь уже немного сильнее, более остервенело, грубо. Выбивая громкие стоны, что на утро соседи будут жаловаться, хотя слышно их будет слишком тихо, что утром у кого-то будет чертовски болеть поясница. Но это все утром. А сейчас они наслаждаются телом друг друга, ласками, грубыми, как они сами, но приятными. Они знают друг друга слишком давно, чтобы исследовать друг друга. Движения все более резкие. Мышцы уже приятно расслаблены, что не доставляет никакого дискомфорта, так что шатен сам подкидывает бедра, что-то шепча про то, что ему чертовски мало, что ему хочется больше. Больше и сильнее, более грубо. Мазохист, не менее. Но Чуя не может отказать чужому, сводящему с ума шепоту, двигаясь быстрее. Вбиваясь в расслабленное тело до напряжения, когда при очередном толчке мышцы не сжимают его член до одурения, до громкого хрипа и вскрика откуда-то снизу. Оба живота пачкаются в белой сперме Осаму, что в прямом смысле утонул в оргазме, больше не пошевелившись. И Накахара, медленно выходя из чужого тела с хлюпом, падает прямо там, где и стоял, утыкаясь лицом в простыни около плеча и волнистых карих волос, тяжело дыша. Лежит, совершенно обращая внимания на отходящего мужчину, пока не поднимается, садясь на край кровати. Потирает лицо, виски и чуть зевает, положив руку на бедро почти задремавшему Дазаю. — Слышишь, придурок. Ты до ванной дойдешь или сделаешь вид, что умираешь? Ответом на хриплый голос слышится лишь недовольное мычание и мафиози усмехается, достав лежащую на полке пачку сигарет, закуривая одну прямо так, стряхивая пепел в стоящую рядом пепельницу. И чувствует чужие руки на своей талии, хмуря брови. Хочет что-то сказать, но лишь задумчиво выдыхает дым в потолок, закрывая глаза. Время медленно перевалило за половину четвертого утра, еще пара часов и наконец-то встанет совершенно не греющее, но яркое солнце. Будет медленно прогревать город, затихнувший на пару часов, но после вновь повторит свой уход. И так будет каждый день. Каждое утро вставать, светить днем и вновь ложится ночью. Накахара не знает, почему думает об этом, но тушит докуренную сигарету и ложится на прохладные подушки, потянувшись за одеялом. — Чуя. Там так холодно на улице. Можно я останусь у тебя на пару дней? — Ненавижу тебя. Если хочешь знать, то тебе можно было не спать со мной, чтобы остаться у меня на ночь, придурок. — Я знаю… Но это не плохой приятный бонус, так ведь? Осаму улыбается куда-то в чужую макушку, наслаждаясь поглаживаниями по талии, и смотрит в окно. Медленно идущий снег осенью — очень редкое явление для Японии. А мирно спящий Чуя, прижимающий к себе детектива — очень редкое, но приятное явление для Осаму.