Вино, истина, кровь

Эта отметина. Она поневоле притягивала теперь взгляд, стоило Сангвинию чуть повернуть голову. Но Кано думал, что со временем привыкнет. К этому привыкнуть было намного легче, чем к тому, что его примарх собирается покинуть их. Оставить. Эта мысль была невыносима настолько, что его пальцы разжались сами собой, и упавший кубок приглушенно прозвенел по полу. — Подними кубок и подойди сюда, — проговорил Сангвиний спустя долгие несколько мгновений. — Настало время для другого вина, Кано. Библиарий приблизился, поражаясь неожиданной мягкости, с которой пальцы примарха легли на его плечи. — Там, в видении, я пил твою кровь, верно? Кано кивнул. — Потому что у меня оставалось всё меньше времени? Сангвиний медленно кивнул, глядя Кано в глаза. — Кровь — это конец и начало, — сказал он, притягивая библиария ближе, и на того словно накатила волна мучительно притягательного аромата. Он почти почувствовал на языке вкус крови, которой ещё пахла свежая татуировка, и крови, которая всё еще текла в жилах Сангвиния, и он хотел… Кано широко распахнул глаза, пытаясь сделать шаг назад. Это было неправильное желание. Непозволительное. Невыносимое. Но, как бы он ни был силён, примарх всё равно легко удержал бы Кано, даже пытайся тот вырываться в полную силу. Он понял, что уже приоткрыл рот, и быстро облизнул губы и клыки. «Нет, — услышал он мысленный голос, в котором чудилась глубина той самой пещеры, затянутой чёрно-красной паутиной. — Сначала — я». И, не успел Кано понять, что, пускай мысленная речь и была для псайкеров не внове, его примарх впервые заговорил с ним так, Сангвиний легко запрокинул ему голову, и шею пронзила боль: примарх пил его кровь — теперь не в видении, а по-настоящему, и сквозь боль он ощущал повелительные прикосновения губ и осторожные — языка, горячие и по-звериному жадные. Но тело его не слабело, а, напротив, наливалось какой-то странной звенящей силой и пьяной радостью. И лишь только он успел осознать это, темнота накрыла его.

***

Свет варпа по-прежнему проникал в покои примарха сквозь незакрытые иллюминаторы — неровными цветными волнами очерчивая силуэт Сангвиния, лежащего рядом с Кано. Оба они были обнажены, но это отчего-то нисколько не смутило библиария. Кажется, что-то подобное было просто за гранью его понимания, удивления или страха, поэтому он ощущал лишь покой и тепло. И — жажду. Такую же, как та, что сопровождала его в видениях — и совершенно иную. «Ты… Каждый из вас — единственное, что может утолить мою жажду», — услышал он в мыслях, а ладонь генетического отца легла ему на грудь, над основным сердцем, и вновь библиарий поразился тому, как его отец глубок и силён — многократно сильнее, чем был сам Кано и даже сильнее, чем он мог себе вообразить. Сангвиний склонился над ним и вновь медленно провел языком по едва затянувшемуся порезу, слизывая последние капли крови, отчего-то не свернувшейся сразу же под действием клеток Ларрамана, точно так же, как и в видении. Но теперь кровь уже не текла. «А я — единственное, что утолит твою». И примарх склонился над Кано, почти накрыв его своим телом и поддерживая его голову — нежно, словно мать, подносящая ребенка к груди. И с жаждой стало невозможно бороться. Кано смог лишь найти — почувствовать место, словно сочащееся прекрасным, притягательным ароматом, и впился в него, смакуя на языке удивительную сладость и наполняющую его силу. На вкус эта кровь была, как сама жизнь, и Кано — одновременно везде и нигде — сосредоточился на том, что осталось единственным ощущением тела — напряжении, поднимавшемся внизу живота. Он чувствовал что-то подобное в последний раз очень давно — ещё не став астартес, — и как странно, что это вернулось теперь. И он протянул руки, путаясь пальцами в волосах своего генетического отца, ухватившись за жесткие перья, рисунком под пальцами похожие на гладкую поверхность морской раковины. Пальцы от этого прикосновения пронизывало искристым, но не обжигающим огнём. Кровь — начало и конец — взывала к силе огромной и сияющей, и она застила глаза, унося Кано в своем потоке.

***

...Он летел над горами — высокими заострёнными пиками, кое-где пропоровшими изнанку облаков, — и ветер пел в мерно взмахивающих крыльях… Кано никогда не водил корабли в течениях варпа, подобно навигаторам, но со следующим взмахом крыла оказался на мостике «Алой Слезы» — руки его лежали на панели, которой касалась ладонь примарха в том сокрушительном падении на Сигнус. И вместе с тем, он был кораблём, отыскивавшим верный путь в водоворотах имматериума, оставившим позади догорающий психический пожар немыслимой силы… И он стоял у круглого окна в каком-то месте, где никогда не был, и закат окрашивал алым пики гор… Он спускался по спиральной лестнице вслед за паланкином, отделанным золотом и рубинами — и плакал оттого, что господин и отец его вернулся на Ваал… И вновь оказался в пещере, беспорядочно заполненной чудовищной, жгучей сетью, где его примарх застыл в переплетении черно-алых нитей, словно птица, запутавшаяся в паутине. И тогда наполнившие его горе и негодование вырвалось отчаянным криком — кажется, вся пещера вздрогнула от него. «Нет». Он вновь был в покоях Сангвиния, и тот прижимал его, сопротивляющегося неведомо чему, к постели. «Последнего тебе не нужно бояться. Я буду спать там, в колыбели из жажды и отчаяния, которую все вы будете плести для меня и ныне, и века спустя. Каждый из вас скроет меня от взгляда… того, что вечно жаждет найти и не найдёт меня в моём сне. Помни об этом». — Да, — отозвался Кано. — Я буду помнить всегда. И он, как прежде Сангвиний, потянулся, чтобы поймать языком последние капли крови.