Со смертной точки зрения

Тихим привычным скрипом встретили его дорогие половицы этой комнаты. В высокие окна заглядывали последние лучи блеклого солнца. На столе все еще липли к рукам какие-то расплывчатые потеки чего-то сладкого. Он мог разлить колу, — проскальзывает в отупело холодном сознании мысль, — разлить и не сказать горничной. Конечно мог. Мог. Уже не может. Спенсер наступает носком на задник левого кроссовка. Затем — правого, поочередно выуживая ступни. Так удобней, — говорил он. Спенсер делает так, как ему было удобно. Ложится на кровать — лицом в подушку, заторможенно вдыхает и тут же задерживает воздух в легких, не давая выйти ему наружу. Плачет. Он плачет, слезы не нужно выдавливать, не нужно думать о чем-то. Достаточно было всего лишь вдохнуть, вспомнить, как пахло от его рубашек, когда он фривольно, пользуясь ростом, притягивал Спенсера к себе, ерошил волосы и хрипло смеялся над младшим братом, этим дорогим одеколоном, и кожей накинутой поверх куртки, и этими ужасными сигарами, толщиной в три пальца… Спенсер кашляет, подавившись воздухом, слезами, надсадно, повернувшись на спину, зажимает рот руками, душит мерзкое чувство в груди. Ему двенадцать, он не умеет терять людей. Ему двенадцать, он мальчишка, он хочет быть один. Ему двенадцать, он — самый несчастный ребенок Галактики, он просто хочет быть один вместе с Билли… — Муд-дак, — цедит Спенсер шепотом, дрожа от рвущих грудь всхлипов, от того, что это слово, которое он раньше никому не говорил, летит в сторону мертвого кузена, — мудак, Билли, какой же ты… Не плачет, а рыдает Спенсер, слезами капая на чужую подушку, закусывая пальцы, как герои в дурацких фильмах. Кобра всегда был сволочью. С него бы сталось умереть вот так. Всем назло. *** — Так ты умер от передоза? — А ты думал? Чувак, я был звездой. Да черт, я все еще звезда! — Мне сказали, что ты склеил ласты из-за какой-то болезни… — Не, ну это болезнь, наверное. Симптома-а-атика убийственна, приятель, — наглые глаза щурятся, голос издевательски смакует гласные. — Понятно, почему ты такой, — Спенсер пожимает плечами. Он привык. Привык к тому, что его считают поехавшим. Привык. Привык не тратить деньги на спецэффекты. Привык молчать и абстрагироваться на людях. И к призраку Билли привык. И к тонкому медиатору на шее. Привык не снимать его ни-ког-да. — Какой? — Припизднутый. — Бро! Да ты боишься признать, что я шикарен, только и всего. — Если тебе станет легче… Но, чувак, ты умер от наркоты. Разве это не влияет? Билли завис под потолком. — Не знаю, Спенс. Хочешь сказать, я не всегда был таким? — Каким? — Ши… — А. Припизднутым, — перебивать Билли — шестой смертный грех в его личном списке. Спенсер облизывается, хихикает. Он попадет в Ад. — Да, бро. Ты изменился. Немного. Призрак пикирует на подоконник и хватается за гитару. — Я все еще отменный гитарист, — а у Спенсера выползает на лицо глупейшая улыбка. Он любит, когда Кобра играет. — Итак, вам «Я все еще себя хочу» или «Я хорош не только на словах»? У Билли по-дрянному приподнимается бровь. Спенсер фыркает и садится на кровати. — У тебя нет таких песен. — Проверишь? — Сыграй не свое. — Не свое? — дуется Билли. — Да. Минуту они сидят в тишине. Спенсер смотрит в пол и терпеливо ждет. Улыбка трогает расслабившееся лицо — другая, гадкая. Ухмылка. У Билли такая же. Он садится на кресло, манерно закидывает ноги длинною в жизнь на столешницу и зажимает первые аккорды. — Rape me… — низким полушепотом начинает он, прикрыв блестящие глаза, — rape me, my friend… Спенсер всасывается в пакет с соком и забирается с ногами на кровать. На вопросы Джессики о том, когда это он научился играть на гитаре, Спенсер молчит. *** Шестнадцатилетие начинается рано утром, когда его, спящего, подхватывают холодные руки и с нечеловеческой силой тянут вверх, под потолок с тонкой сеткой паутины в углах. — Приятель, сегодня великий день! — орет ему в ухо Билли и чуть не роняет. Спенсер хватается за чужую шею и брыкается, спросонья рыча неубедительные угрозы. — Почисти зубы, Спенс. — Отсоси мне, — вяло огрызается Райт, мучаясь головокружением после жуткого пробуждения. — О, а ты уже большой мальчик, — пищит Билли, — но в твоем случае можно рассчитывать исключительно на поход на хуй. У меня лучший в мире кузен, Иисусе. Вечером они пьют и пьют, но оба мало, потому что Спенсера развозит с первых трех бокалов, а Джо не пьянеет, сколько в него не влей. — Бро, я споил тебя? Бро неуверенно машет рукой и валится на кровать. Скрючиваются в знакомую позу. — Плохо? — Было… хуже. — Это когда? И не ври, что бухал без меня. — Нет. Но это было, да… Без. Без тебя. А слезы все еще не нужно выдавливать. Они, кажется, все еще помнят, как оплакивать умершего, хотя и прошло больше двух лет, хотя и вот он — кружит перед лицом, кладет холодную ладонь на влажные веки, целует дрожащие губы, жадно и мертво. Холодно. — Чувак, эктоплазма, — аргументирует Спенсер то, как истерично отпрянул, вымаргивая последние слезы. Билли выглядит голодно. — Заткнись. Разберемся, — сорванно хрипит он и с застывшей улыбкой валит живого брата на кровать. И живой брат дрожит под мертвым. Шестнадцатилетие проходит на ура, а у Спенсера на утро жутко гудит голова, болит тело, и огнем горят синяки и отметины. Билли вообще не умеет сдерживаться. *** Небо белое и низкое. Неяркое солнце заслоняется высокими деревьями. — Тебя хоронили на свалке? — Это подношения, дурень. Могила кажется старой, Спенсер в ее отражении — непростительно молодым. — Может, закончим с этой херней? — Подожди. Он купил букет, цветы неброские и скоро обвянут. Кладет его рядом с оградкой. Смотрит на красивое черно-белое фото, поворачивает голову и перехлестывается взглядами с синеватым оригиналом. — Чувак, ты некрофил? — У тебя сомнения? — Нет, ну… Это стремно, парень. Я тут как бы лежу. Отдыхаю. — Нет, — режет Спенсер. — Всего лишь отпадное тело. Не ты. Кобра щерится в жутковатой улыбке, и видь сейчас Спенсера сторож, то перекрестился бы — так стремительно его ноги отрываются от земли, а зад приземляется на мрамор надгробия. Спенсер хватается за невидимые плечи, невидимые губы случайно мажут по подбородку в хаотичном желании обладать, и выглядит Райт как обезумевший мим, цепляясь за прозрачные рукава чужой рубашки. — Да ты с ума сошел, — сбито дышит Спенсер, ерзая на твердой могильной плите. — Если я сейчас, — сбивчиво шепчет ему на ухо Кобра с поставленной хрипотцой, — подниму тебя до четырех километров над уровнем гребанного моря, — несдержанный порыв еще ближе, — а после уроню, прямо на эту могилу, тогда да, да, да, Спенс, я буду сумасшедшим. — Ты же хочешь этого, — смеется Райт, заглядывая Билли в лицо. — Только тс-с-с, — ненормальной улыбкой отвечает призрак, — это тайна. Домой Райт возвращается, усиленно разыгрывая скорбь и стараясь идти прямо. Он даже отказывается от ужина — потому что не может сесть за стол вместе со всеми. Спенсеру стыдно. Спенсеру очень хорошо. — А когда-то мне дали тебя на руки, маленького и вонючего. — А мне когда-то дали кинуть в тебя горсть земли, вонючего, но огромного. — Мудила ты, броссив. — О, amighost… *** В девятнадцать Спенсер Райт умирает от передозировки, а судмедэкспертиза закрывает глаза на то, что после смерти в тело вводилось еще и еще, а на шприцах нет отпечатков пальцев. В девятнадцать Спенсер все еще младше Билли на пять лет, и он не пускает его воровать трусы из женских раздевалок. В девятнадцать Спенсеру навсегда девятнадцать, и один с Билли на весь мир он неприлично счастливый. Кобра дает ему приватные концерты.