Ремиссия

Такой Мирон Ване уже знаком, но внезапность его появления всегда застает врасплох. К этому невозможно подготовиться, привыкнуть или избежать. Даже игнорировать нельзя, потому что будет хуже – он проверял. Что-то серьезное? Слетел с таблеток? Просто загнался? Спрашивать сейчас смысла никакого, поскольку вразумительного ответа он не получит. Зато память как всегда услужливо подкидывает напоминание-причину: они только из тура, сидят на ночном промерзшем вокзале, ждут такси. Мирон с горькой усмешкой называет себя «депрессивно-ремиссивным». Проводит аналогию с послеродовой депрессией, говорит, что он, кажется, того. Откатался-оребятился. Ваня хрипло смеется, сдувает пепел с кончика сигареты и иронично интересуется, а может не поздно еще абортировать или хотя бы вылечиться от «материнской» хандры. На что Мирон неожиданно серьезно отвечает, что способ-то есть, но он пиздецовый. Пиздецовый – не то слово. И черт его тогда дернул в это влезть. Нехуй было ебашить в поезде адово несущую спиртом самогонку с краснолицыми деревенскими мужиками. Нехуй было соглашаться ехать с вокзала вдвоем на одной машине к Мирону на квартиру. Нехуй было… Сам Федоров выглядит совсем не затравленно, как в первые разы. Держится очень авторитетно, твердо стоит на ногах, выразительно смотря на Ваню. Как бы передавая все, что не будет тут сказано. Немая такая приятельская просьба. Приятельская. Дает ему простецкий шуршащий пакет-майку. Легкий, почти невесомый. Евстигнеев не испытывает любопытства, но все равно заглядывает внутрь, дабы потом случайно не охуеть. Мало ли. Выуживает с донышка кусок темной ткани, приятно льнущей к рукам. Разворачивает ее на свету и идентифицирует: повязка для глаз. Не вычурно-похабная, отдающая дешевым сексшоповским блеском, а самая неприметная. Черная длинная полоса с завязками без всяких экстравагантных вырезов и кружев. Если этот факт его и удивляет, то самую малость. Рамки когда-то недопустимого и а-может-уже-перебор уже были пройдены. Ваня проклинает себя за то, как далеко это заходит и насколько все эскалирует, но давать заднюю уже поздно. Дважды-трижды-четырежды поздно. Мирон явно благодарен за такую лояльную реакцию, поэтому наконец расслабляет плечи. Нервные мышечные зажимы на лице тоже сходят на нет. Да и сам он весь как-то становится мягче, как будто наконец позволяет себе отключить все защитные механизмы. Проходит из прихожей вглубь квартиры, по дороге дружески хлопнув Ваню по плечу. Внутренний голос выдает безысходно-утомленное: «ооой, бляяять», но и его заткнуть можно. Ради высшей-то цели. Он ведь занимается этим только для помощи Мирону. Конечно. Ваня закрывает дверь и ударяет костяшками кисти по выключателю, погружая во мрак всю квартиру. В темноте удобнее работалось, отдыхалось да и жилось, в общем, тоже. В какие-то периоды времени. По настроению. Федоров довольно-таки вольготно располагается на разобранной кровати, внимательно глядя в монитор ноутбука, на котором осталась не до конца отредактированная фотка из тура. - Как и всегда: восхищаюсь. Почаще берись за камеру. Единственный источник света – искусственное белое излучение экрана – ложится неровными тенями на каждую косточку лица, выделяя челюсть, скулы, височные ямки. Мирон улыбается, по-настоящему тепло улыбается, и в уголках глаз образуется едва заметная сетка морщинок. «Гусиные лапки» - нравоучительно подкидывает мозг. И Евстигнеев думает, что сейчас он действительно не прочь сделать фото. Получилось бы очень живо и по-своему изящно. Ваня не особо умеет принимать комплименты от близких. От незнакомцев, разного рода залетных еблуш, просто знакомых и коллег – пожалуйста. А вот со своими так не выходит. Все время кажется, что они примешивают какую-то жеманную жалость, которая влечет за собой неловкость. Но Мирону он верит. Тот не пиздел никогда. Если дело было залупой, он так и говорил, не скрывая, но и не рубя с плеча. Поэтому Ваня пытается ответить тем же и молча перебирает повязку, нащупывая ее кончики. Подходит к Федорову, который сразу же отвлекается, приподнимает подбородок и закрывает глаза. Весь его вид говорит о том, что он давно ждет, едва сдерживая предвкушение. Дышит он ритмично, через нос, так как губы плотно сжаты. Когда ткань касается кожи, он наконец расцепляет их и делает сбивчивый глубокий вдох. Евстигнеев оценивает все это, глядя сверху вниз, неосознанно оставляя в памяти такой стоп-кадр. Узел выходит не слишком-то ровным, но какой уж есть. Хочется пробормотать что-то вроде: «Нормально? Не давит?», но он понимает, что слова только испортят момент. Негласные правила игры, мать их. Может быть Ване впервые хочется, чтобы это было по-настоящему. Чтобы это были они - Мирон и Ваня – не объебанные, не бухие, без всякой блядской атрибутики. Но, видимо, такой личный контакт Федорову нахуй не сдался, потому что он не помнит, было ли у них хоть когда-то так, как бывает у нормальных людей. Евстигнеев никогда не знает, с чего надо начинать все это. Он рассеянно закусывает щеку изнутри и невесомо касается плеча Мирона. Показать, что он закончил, вся хуйня. Тот очень проворно реагирует: выворачивает шею так сильно, что на ней отчетливо проступают мышцы и хрящи. Припадает губами к костлявой кисти, словно выражая благодарность. Задевает край татуировки, с впечатанной «DONT MAKE ME», и Ваня едва сдерживается от нервного смешка. Не заставляй меня. Мирон. Ваня мягко вытаскивает руку, потому что иначе он точно истерически заржет. Да, ебанутых на голову здесь двое, никак не один. Вместо этого перемещает ее ближе к лицу Мирона, осторожно касаясь пальцами его скул и тихонько поглаживая. Ласка за ласку, как и должно быть. Мирону, видимо, такое положение вещей доставляет, но хочется еще. Он поворачивает голову, и расслабленная кисть скользит по его щеке, пока центр ее не оказывается на чужих губах. Федоров наугад дотрагивается до нее кончиком языка и вычерчивает небольшой кружок, увлажняя сухую кожу. Для Вани это оборачивается неожиданно яркими ощущениями. Легкая щекотка будто распространяется нервными импульсами за пределы маленького очага прикосновения. Мирон, видимо, отлично все понимает и смелее продолжает, а потом и вовсе начинает вылизывать его ладонь с внутренней стороны. Проползает поочередно по линии сердца, жизни, ума. Ваня охуевает с того, что в памяти всплывают названия этих нелепых кожных полосок. В голову лезет неприятное воспоминание о старой полубезумной цыганке, решившей погадать ему. И предвидевшей, кстати, кучу говна, вроде трагической любви и ее дальнейшей потери. Его резко выбрасывает из этих мыслей, когда Мирон увлеченно давит языком по чувствительным натянутым перепонкам. Казалось бы, такая хуйня больше похожа на занятие для объебошенных подростков. И заводить она явно не должна, но почему-то тело на нее охотно отзывается жаркими тянущими позывами. Ваня думает, что ему уже не семнадцать, чтобы вставало от мимолетных ненаправленных ласк, но тут, видать, нихуя не поделаешь. Он понимает, что пора завязывать. Лучше разобраться быстрее, хотя уже не уверен, что ему этого хочется. Сука. Мирон просто сука, как минимум, потому, что знает: Ваня не сможет ему отказать. Евстигнеева, вообще-то, тошнит от такого. Дело даже не в том, что происходит в глобальном смысле. Дело в ебаной повязке, которая убивает все личное, что могло бы быть. Дело в том, что Мирон не приходит в нормальном состоянии – только когда случается пиздец. Это порядочно злит, но на гнев банально не хватает времени и терпения. Ваня тащит Федорова на себя, вынуждая съебаться с кровати, а потом сам занимает его место. Мирон если и удивлен, то берет себя в руки довольно быстро. Ваня осторожно притягивает его за талию, будто он и вправду ослеп, и оставляет совсем рядом с собой. Перехватывает чужие запястья, тянет их вниз, заставляя вслед за ними опуститься и плечи, и корпус. Мирон с первого раза понимает, чего от него хотят, и сам встает на колени. Делает это, надо признать, довольно охотно. Самостоятельно ощупывает чужие бедра, ползет руками вверх, пока не упирается в тканевые завязки домашних шорт. Совершенно не церемонясь, освобождает Евстигнеева от лишней одежды, мешающей их прямому контакту. Сворачивает ее в руках в компактный комок и наугад кидает прочь от них, надеясь попасть на тумбу. Несколько прерывисто дышит: коротко вдыхает и протяжно выдыхает. Ему приступать к такому ничуть не легче, чем Ване. Он наклоняется к чужому члену, правда, попадает не сразу. Оно и понятно, втемную оно явно посложнее. Даже это заводит, хоть Евстигнеев и не может рационально объяснить, почему. Наверное, что-то сродни первому в жизни минету. Мирон чувствует, как губы касаются текучей поверхности возбужденного органа, различает солоноватвый привкус на языке. Слышит, как рвано Ваня делает вдох и почти жалеет о том, что не видит его. И не жалеет одновременно. Руками он не помогает себе специально. Он, правда, думал притащить с собой какую-нибудь веревку, ну или ремень, на худой конец, но как-то решил, что на сегодня чересчур. Он не слишком торопится взять в рот, предпочитая вылизывать – так же, как когда-то ладонь – поверхность ствола. Делает это не слишком-то аккуратно - все-таки сказывается недостаток зрения – зато активно. Член периодически выскальзывает, мажет по щеке, оставляя на ней липкие прозрачные следы, моментально сохнущие на воздухе. Мирона это не слишком-то ебет. Мирон, вообще-то, бросает своего рода прелюдии и заглатывает так, будто это последнее, что он сможет сделать в жизни. Ваня старается не шуметь – тоже по молчаливой договоренности - и зажимает рукой себе рот. Различает на ее поверхности вкус чужой, еще не до конца испарившейся слюны. Что ни капли не кажется противным, на удивление. Ему неожиданно приходит в голову мысль о том, что спитинг – это весело и дико. Неважно, плюнуть ли это другу в стакан пива, девушке в рот или слизать чью-то слюну с собственных конечностей – это ебануто, но прикольно. Мирон даже не дергается, когда Ваня спускает ему в рот. Отодвигается на пару мелких шагов назад как можно отстраненнее. Зачем-то разворачивается в профиль, словно боится, что встретится с чужим взглядом даже через непроницаемую повязку. И в этот самый момент Евстигнеев впервые ощущает какую-то болезненную разнеженность. Спасибо, черт возьми, свечению ноута за возможность разглядеть такую картину. Прежде чем успевает поразмыслить над этим, садится вниз к Федорову. Наклоняет свое лицо настолько близко, что они едва не касаются носами. Чувствует на коже жаркое дуновение чужого дыхания. Нагибается еще сильнее, застыв в каком-то жалком сантиметре. Мирон сглатывает так энергично, что начинает першить в горле. На что Евстигнеев вдруг грубо ставит большой и указательный пальцы на кадык Мирона, нащупывает трахейное кольцо и сцепляет на нем подушечки пальцев. Федоров сдавленно охает, и Ваня целует его. Целует по-хозяйски, упрямо пропихивая язык в послушно раскрытый рот. Угадывает отдаленно знакомый привкус собственной спермы, слюны, языком превращая их в какой-то безумный микс. С диким, сумасшедшим наслаждением жадно вылизывая рот Мирона изнутри. Стиснутые на горле пальцы фиксируют каждое смещение хрящиков, это по-странному заводит, подстегивает к дальнейшему. Однако объем воздуха в легких истощается, и вместе с ним угасает эта неясная страсть. Евстигнеев поднимается на ноги, расправляет плечи и отходит куда-то подальше. Щелкает выключателем, зажигая споты, равномерно расположенные по периметру потолка. Как-то пристыженно смотрит на тяжело дышащего Мирона, словно ему становится совестно за внезапную вспышку какой-то агрессии. Тот дотрагивается до прилежно завязанного узелка повязки и не с первой попытки освобождается от него. Снимает и жмурится от непривычки с неяркого света. Кожа шеи тянуще и где-то даже приятно ноет от жестких зажимов-прикосновений. Мирон еще несколько раз моргает, рассеянно кивает Ване, поднимается на ноги и, качаясь, идет в прихожую. Ваня смиренно подбирает выпущенную из рук ткань, находит принесенный пакет и засовывает ее туда. Напряженно старается вспомнить, не забыл ли чего Мирон, не выкладывал ли телефон или ключи. Как расторопная мамаша, собирающая ребенка в лагерь. Решает, что все-таки ничего оставлено не было и идет проводить своего гостя. Мирон всегда молча собирается, развивая вокруг себя бурлящую деятельность, в которой нет места всяким отвлечениям. Этот раз не становится исключением: он надевает куртку, возится с кроссовками, пялясь в пол. Да куда угодно, но не в глаза. Его извечная ебучая тактика – игнорируй все, что не вписывается в твою новую нормальность. Обнимает на прощание и терпеливо ждет, когда чужая рука похлопает по спине. Как знак того, что все хо-ро-шо. Шепчет тихое «спасибо» и уходит к себе. На утро он привычно напишет «Доброе утро» и выйдет из сети. Это будет значить, что все его вечерне-ночные заморочки уничтожились. Да здравствует Ремиссия! Ваня как по плану ответит что-то отвлеченное. Что покажет, что все, вообще-то, заебись и ничего между ними не изменилось. Сам он уже ни в чем не уверен. Чем дальше все это заходит, тем глубже он тонет в этом вязком болоте, которое даже назвать чем-то определенным не получается. Ване как-то непривычно хуево на душе от четкого знания того, что Мирон приходит совсем не для того, чтобы быть с ним, хотя, казалось бы, это должно ебать его меньше всего. И все же по-приятельски ехидно отзовется: «на следующий концерт выйдешь в моем мерче»